— А затем в голове будто что-то щёлкнуло. Мы вспомнили о красном тумане, о том, как сошли мои синяки и сломанный нос встал на место. Не знаю, как это объяснить. Нас словно кто-то вёл. Правда. Не думай, что я псих. Тибер это тоже чувствовал.
Старший волк залпом осушил ещё один бокал.
— И потом, в лесу… Мы же не знали, где искать этот туман. Не запомнили дорогу и…
— Фиолетовые вспышки, — Тибер, сгорбившись, вжался в кресло.
— Да, нас направляли фиолетовые всполохи. Веришь?
Вместо ответа, я легонько сжала ладонь Йена и закрыла глаза, прислушиваясь к шуму самолётных двигателей и сражаясь с желанием нащупать под волосами края несуществующей раны.
Впереди было девятнадцать часов полёта. Девятнадцать часов нелёгких раздумий.
«Если захочешь уйти, мы смиримся».
Волки арендовали домик в маленькой деревушке у подножия холмов. Там, откуда мы прилетели, я никогда не видела такого сочного зелёного цвета. В загазованных мегаполисах воздух вонял бензином, а редкие островки растительности казались тусклыми и пыльными. Сейчас же я выходила на крыльцо, и голова кружилась от свежести, от окружающей чистоты. Воздух казался сладким, его хотелось попробовать на вкус — лизнуть, как мороженное. Пломбир с ванилью и мятой.
А небо…
Долгое время я жила под пеленой смога, тумана и выхлопных газов, а здесь эту пелену сорвали, и мне открылась яркая, пронзительная синева. Она почти слепила.
Когда-то я любовалась заставками на рабочем столе компьютера, не в силах поверить, что такие удивительные пейзажи существуют в реальности, теперь же наблюдала их из окон собственного дома.
Достаточно было открыть дверь, пройти сто метров по протоптанной дорожке среди низкорослых кустарников, чтобы оказаться на берегу океана. Ярко-бирюзового летом, серо-стального в сезон дождей.
Две недели назад дребезжащий «кукурузник» доставил нас на самый удалённый остров архипелага, и с тех пор я ни разу не видела океан спокойным. Он ревел, хищно набрасывался на прибрежные камни и готов был поглотить каждого, вошедшего в воду.
Крошечное бикини, купленное в магазинчике рядом с аэропортом, так и осталось на дне неразобранной сумки. Гораздо актуальнее оказался кардиган с пышным воротом. Тибер сказал, что пляжным отдыхом я смогу насладиться не раньше, чем через три месяца, а пока надо готовиться к затяжным ливням.
Я была не против. Мне нравился арендованный дом. В плане — обычный прямоугольник, он ничем, ни цветом, ни архитектурным решением, не отличался от соседских. На стенах — белая штукатурка. Крыша — красная черепица. Белое и красное на фоне буйной зелени холмов.
Мы проводили взаперти почти всё время. Утром гуляли с Йеном вдоль берега. Вечерами устраивались на полу в гостиной — пили вино, развлекались настольными играми. Пока мы резались в карты, Тибер наблюдал за нами из самого тёмного угла комнаты, хмурился и курил. Мрачный, молчаливый.
Ни в лесу, ни в самолёте, ни здесь, на острове, в тысячах километрах от континента, он не извинился, ничего не рассказал о своём плане, о том, что хотел спасти, заменить афродизиак средством, вызывающим судороги, и таким образом выиграть время.
Вместо него, всё это объяснил Йен. Он же попросил прощения за них обоих.
— Ты останешься? — спросил Йен на одной из прогулок, когда поднявшийся ветер попытался сорвать с меня кофту. — Останешься со мной? С нами?
Я поняла, что этот вопрос мучил его давно, с тех пор как братья позволили мне выбирать.
Уйти? Остаться?
В тот день я ничего не ответила. Мы целовались под яростным ветром, на продуваемой изумрудной пустоши, рядом с маяком, открытым всем сквознякам.
* * *
Тибер вошёл в комнату, когда я готовилась ко сну. Спустя две недели мы всё ещё ночевали в разных спальнях — не хотели тянуть в постель нерешённые проблемы.
Окно было приоткрыто, и солёный морской ветер надувал занавески. Я сидела на кровати, расчёсывала волосы старомодным деревянным гребнем, что нашла в комоде. Отросшие пряди едва закрывали кончики ушей.
Тибер приблизился. Аккуратно забрал из моих рук расчёску, затем со стоном рухнул на пол, уткнувшись лицом мне в живот.
— Прости.
Его плечи содрогнулись.
— Прости, прости, — повторял и повторял он, дрожа и сминая в кулаках ткань моего ночного платья. Я гладила темноволосую голову волка, чувствуя, как борода колет кожу через тонкий шёлк.
Тибер больше ничего не говорил. Шептал одно и то же слово, будто в бреду, и прятал лицо в моих коленях.
За эти дни он похудел, побледнел, осунулся и начал курить, как ненормальный. Вот и сейчас от него слабо пахло дымом, а ещё — алкоголем.
— Ты простишь? — на меня смотрели глаза в красной сеточке капилляров.
Простить за что?
За то, что не рассказал о своём плане? Не дал самостоятельно принять решение? Позволил поверить в предательство? Заставил мучиться неизвестностью?
Или за то, что, рискуя жизнью, спас от лесного хищника? За то, что прыгнул с моста за упавшим джипом и вытащил меня, полумёртвую, из воды? Нырнул в реку с самым быстрым и опасным течением в мире?
За это простить?
За то, что был не идеален и, как любой человек, совершал ошибки?
