Мы не общались несколько месяцев, но я думал о ней непрестанно, она запала мне в сердце и, как бы я ни желал выбросить ее оттуда, мне не удавалось. «С глаз долой, из сердца вон» не работало, лишь притупляло чувства, которые тлели в ожидании мига, когда смогут вновь разгореться. Меня выводило из себя, что я, потомок аварского народа, чьи предки были свободными, отважными воинами, испытываю какие-то жалкие чувства к девушке, которую даже не смогу сделать своей женой. Мне казалось, чувства делают меня слабым. Но прав ли я был? Не знаю. Я все чаще вспоминаю слова величайшего лидера в истории моего народа, имама Шамиля: «Любить и драться надо до последней капли». Что он имел в виду, когда произносил их? Любовь к Родине, к Господу, к своему народу, к семье, к женщине? Я думаю, этими словами он охватил все, от начала и до конца. Горцы сражались и погибали героями во имя всеобъемлющей любви. Быть может, кто-то возразит и исключит женщину из этого списка, но мне есть, что сказать этому человеку. Я предложу ему посмотреть на своих родителей и задать себе вопрос, хотел бы он осознать, что его отец никогда не любил его мать, самое дорогое, что есть в жизни каждого живого существа? И если ответ на мой вопрос «нет», значит, он со мной согласен. Женщину можно любить и нужно любить. Какой отец захочет, чтобы его дочь не любил ее муж? Какой брат пожелает такое своей сестре? Мужчина должен любить женщину, но не должен позволять ей собой помыкать, насаждать свою власть над ним, но это – совсем другое и не имеет отношения к любви.
Мы не общались. Я внушал себе, что не люблю ее. Искал недостатки, твердил себе, что в ней нет ничего особенного, что даже внешне мне она не нравится. Я старался, как мог, чтобы избавиться от влечения к ней, от той связи, которую никак не мог разорвать, даже не видя и не слыша ее долгое время.
Выдался жаркий май. Мы с друзьями собрались на природу к озеру. Незадолго до этого К. писала моему другу, что неплохо было бы собраться всем вместе, пожарить шашлыки. Когда он спросил меня, как я отношусь к тому, что она тоже там будет, я сделал вид, что мне все равно, и сказал безразличным тоном, мол, пусть приходит, хотя ждал этой встречи больше всего. Я жаждал ее увидеть, быть с ней рядом. И снова я почувствовал этот огонь внутри. Поначалу мы лишь перекидывались короткими фразами друг с другом, пока добирались до места. Постепенно мы вновь искали друг к другу подход, наощупь, через неловкое общение. Я стоял отдельно и жарил сосиски на мангале, а она подошла ко мне, чтобы поднести стакан вина, и я принял его, ощутив явственно ту невидимую, но невероятно мощную связь, которая никуда не исчезала. И конечно, потом, после встречи, она мне написала, а я ее не отверг, как всегда. Меня вновь захлестнуло волной, и я потонул в глубине ее прекрасных, больших зелено-карих глаз.
Я не психопат, но, если дело касалось ее, натурально сходил с ума. В последний раз, когда я сорвался, все было кончено. К. звонила мне, а я сбрасывал, не желая слышать ее голос, боялся, что передумаю. Она сказала, что больше никогда мне не напишет, если я сейчас же не позвоню ей и мы не поговорим. Я не позвонил. Она в тот момент ехала в тренажерный зал, и я лишь написал напоследок «хорошей тренировки», а потом К. заблокировала меня. Я больше не мог ей писать, но я бы и не стал. Как же я был с ней жесток, какую боль причинял! Я поступал по-скотски, как мразь, не считаясь с ее чувствами, оправдывая это тем, что так будет лучше, решая за нее, не спрашивая ее мнения.
К тому времени мы окончили институт и больше друг друга не видели. У меня не было шанса пройти мимо нее по длинному коридору, бросить короткий взгляд на лекции, постоять рядом с ней перед парой французского, старательно делая вид, что ее не существует для меня, чтобы она в свою очередь отвечала мне тем же, храня гордое холодное молчание, делая вид, что я безразличен ей.
После окончания института я уехал в Дагестан по делам насущным на несколько долгих месяцев, большую часть которых провел в одиночестве. Если не считать агрессивного и кровожадного существа, которое я вынужден был кормить, чтобы оно не отобедало мной, и от которого я вынужден был запираться в комнате перед сном, чтобы чувствовать себя в безопасности, а оно, завывая, царапало дверь когтями, заставляя меня содрогаться от ужаса. Это был огромный, красивый и злой, как черт, британский кот моей тетушки. Самой большой вашей ошибкой будет погладить его или, боже упаси, попытаться поднять на руки. Не удивлюсь, если это исчадие ада способно оторвать человеку руку одним взмахом лапы.
