Я вернулся в Москву в ноябре, затем шел декабрь, в конце которого начинался новый год. Это был подвешенный, неопределенный период моей жизни, когда я не учился и не работал, лишь отдыхал и размышлял над тем, что мне делать дальше. В новогоднюю ночь, которую мы с семьей встречали на даче у дяди, я, мой двоюродный брат и его друг втроем вышли на прогулку. Мы лениво перебирали ногами, обернутыми в длинные теплые дачные сапоги. Поселочные улицы были на удивление пусты: ни радостных семей, вышедших на улицу встретить праздник, ни салютов, ничего. Даже снег не хрустел под ногами – зима выдалась грязная, слякотная, бесснежная, что не способствовало созданию нужного настроения. В тот момент, когда мы прогуливались, я услышал звук уведомления – мне пришло сообщение. Это была она. Меня словно ударило током, и я долго вглядывался в ее фамилию – она у меня записана по фамилии, которая мне очень уж нравится. Короткое «с новым годом» и куча глупых смайликов. Когда я оклемался и смог соображать, я подумал, что, должно быть, она просто сделала общую рассылку, чтобы поздравить всех разом. А вдруг нет? Не отвечать было неприлично, к тому же, кого я обманываю, я хотел ответить. Безумно, инстинктивно. Я не мог не ответить, и я написал лишь одно слово – «взаимно». Мы очень давно друг друга не видели, и мне казалось, что если я позволю себе что-то лишнее, она… Я ведь был уверен, что у нее все хорошо без меня, что я больше не нужен ей, и не хотел навязываться. Я ответил и забыл на еще несколько долгих месяцев.
Весной она написала мне вновь, ночью. Я готовился ко сну, и звук неожиданного уведомления вынудил меня взять в руки смартфон. В голове проскользнула мысль о том, кому это взбрело в голову писать мне в такое время, и я даже не посмел подумать о том, что это может быть она – настолько я был уверен в том, что финишная черта давно пересечена. К. написала мне, что скучает, и только этих слов хватило, чтобы те эмоции, те чувства, которые я непрерывно испытывал к ней, но сдерживал в глубине души, вспыхнули с новой силой. Я еле сдержался, чтобы не ответить, что тоже скучал, что она не представляет себе, насколько сильно. Она писала мне пьяной, спрашивала, не навязывается ли, хочу ли я этого… Она была наивной, доверчивой, способной верить людям, в отличие от меня… Моя бедная, она спрашивала, не навязывается ли она ко мне… Каким же уродом я был, когда оставлял ее. Конечно, я хотел. Я ждал. Ни дня не проходило, чтобы я о ней не подумал. Я отвечал сдержанно, но я говорил с ней! И был счастлив. Она была на тот момент за границей, в Будапеште. Я спросил, понравилась ли ей ее мечта, которой она грезила, и которая наконец осуществилась, а она удивилась, что я помню. Я помню. Помню практически все, что ее касается.
Неделю после этого она не писала, наверное, сомневаясь в том, правильно ли поступила, что написала мне – может быть, ее мучили те же сомнения, что и меня. Однако она уже спустила курок, и я написал ей сам, я не мог не сделать этого. Мы воссоединились. Снова. Мы стали гулять вместе, встречаться так часто, насколько могли. Я наконец начал работать и почувствовал себя более взрослым, более ответственным. Хладнокровие, которое я сохранял поначалу в общении с ней, покидало меня со скоростью воды, выливаемой из бутылки, с каждым разом, как я падал бездну ее зелено-карих глаз. Я любил ее больше, чем когда-либо прежде. Я пообещал, что больше не брошу ее, дал слово.
В одну из встреч мы расположились на берегу пруда в жаркий солнечный день. Палящее солнце приятно обжигало. Мы сидели на простыне, постеленной поверх травы, и я вдруг почувствовал, как она проводит пальцем по костяшкам моей руки. Я вздрогнул и поднял глаза, встретившись с ней взглядами.
– Что это? – Спросила она, указывая на небольшую ранку.
– По груше бил. – задумчиво ответил я, все ещё чувствуя ее прикосновение, неожиданное и такое тёплое, несмотря на то что у нее всегда холодные руки. Как же я любил держать ее холодную руку в своей горячей, делясь теплом, когда мы вместе гуляли.
