– Прекрасно, сэр, – промурлыкал он. – Это прекрасно. Мне нравятся люди, которые не скрывают, что действуют в собственных интересах. Ведь все мы делаем именно это. Я не доверяю человеку, который говорит, что он не такой. А человеку, который говорит правду, говоря, что он не такой, я не доверяю еще больше, потому что он олух, поступающий наперекор законам природы.
Спейд выпустил облако дыма. С выражением вежливого внимания на лице он сказал:
– Угу. А теперь давайте поговорим о черной птице.
Толстяк благодушно улыбнулся.
– Давайте, – сказал он и прищурился так, что из-под набежавших жировых складок не стало видно ничего, кроме темного блеска его глаз. – Мистер Спейд, имеете ли вы представление о сумме, которую можно заработать на черной птице?
– Нет.
Толстяк снова подался вперед и положил пухлую розовую ладонь на подлокотник кресла Спейда.
– Что ж, сэр, если я скажу вам… боже правый, да если я назову вам половину этой суммы, вы назовете меня лжецом.
Спейд улыбнулся:
– Нет, не назову, даже если подумаю так. Но если не хотите рисковать, просто расскажите, почему эта штука такая ценная, а уж прибыль подсчитать я сумею.
Толстяк засмеялся.
– Вы не сможете, сэр. Этого не смог бы сделать никто, у кого нет опыта в подобных делах а… – Он сделал выразительную паузу. – А подобных дел просто не было. – Он снова засмеялся, и его складки захлопали друг о дружку в такт его смеху. Внезапно он перестал смеяться. Мясистые губы открылись, едва смех их покинул. Он близоруко уставился на Спейда и спросил: – Хотите сказать, что не знаете, о чем идет речь? – От изумления его голос утратил хрипотцу.
Спейд небрежно махнул сигарой.
– Вот черт, – беспечно сказал он. – Я знаю, как это должно выглядеть. Я знаю, что это всем вам нужно до зарезу. Но я не знаю, что это.
– Она вам не сказала?
– Мисс О’Шонесси?
– Да, сэр. Та красивая девушка.
– Ага. Нет, не сказала.
Темные глаза толстяка сверкнули из засады в складках розовой плоти.
– Уж она-то должна знать, – сказал он неопределенно. – И Кейро не сказал?
– Кейро ловкач. Он хотел ее купить, но не рискнул сообщить мне что-нибудь из того, чего я уже не знал.
Толстяк облизнул губы.
– И сколько же он хотел заплатить за нее? – спросил он.
– Десять тысяч долларов.
Толстяк презрительно рассмеялся.
– Десять тысяч долларов – заметьте, даже не фунтов! Истинный грек. Пфф! И что вы ему на это ответили?
– Я сказал, что если отдам ее ему, то сам рассчитываю на десять тысяч.
– Ах да, если! Ловко, сэр. – Лоб толстяка сморщился в расплывчатой гримасе. – Они должны знать, – сказал он вполголоса и спросил: – Но знают ли? Им известно, что из себя представляет эта птица? Как вам показалось?
– В этом я вам не могу помочь, – сознался Спейд. – Тут не на что опереться. Кейро не сказал, что знает, но и что не знает, тоже не сказал. То есть, он сказал, что не знает, но я, конечно, считаю, что он солгал.
– Это было неразумно с его стороны, – отозвался толстяк, но он определенно думал о чем-то другом. Он почесал в затылке. Он нахмурился, так что его лоб избороздили глубокие красные морщины. Он поерзал на кресле, насколько позволяли его габариты и размеры кресла. Он прикрыл было глаза, потом неожиданно вытаращился и сказал Спейду:
– Может, они и не знают. – Озабоченное выражение медленно исчезло с его пухлого круглого лица и сменилось – куда быстрее – выражением неизъяснимого счастья. – А если они не знают, – воскликнул он, – если они не знают, то я – единственный на всем этом прекрасном и огромном белом свете, кто знает!
Спейд растянул губы в улыбке.
– Я рад, что обратился по адресу, – сказал он.
Толстяк тоже улыбнулся, но как-то неуверенно. Счастливое выражение, несмотря на улыбку, сползло с его лица, а в глазах появилась настороженность. Его лицо было улыбчивой маской с настороженными глазами, маской, заслоняющей его мысли от Спейда. Глаза, избегая взгляда Спейда, переместились на стакан, стоявший у спейдова локтя. Лицо толстяка вновь просияло.
– Ну надо же, сэр, – сказал он, – стакан-то у вас совсем пуст. – Он встал, подошел к столику и начал звенеть стаканами, сифоном и бутылкой, смешивая напиток.
Спейд неподвижно сидел в кресле до тех пор, пока толстяк с размашистым поклоном и шутливым: «Вот вам, сэр, лекарство, которое вам никогда не навредит!» не протянул ему его наполненный заново стакан. Тогда Спейд встал и подошел вплотную к толстяку. Взгляд у Спейда был жестким и ясным. Он поднял стакан. Голос его звучал уверенно, с вызовом:
– Итак, за откровенность и чистоту понимания!
Толстяк крякнул, и они выпили. Толстяк сел. Он прижимал стакан к животу двумя руками и улыбался Спейду. Он сказал:
– Как ни удивительно, вполне вероятно, что никто из них точно не знает, что из себя представляет эта птица, и что никто во всем этом распрекрасном огромном мире этого не знает, за исключением вашего покорного слуги Каспера Гутмана, эсквайра.
– Здорово. – Спейд стоял, расставив ноги, одна рука в кармане брюк, другая со стаканом. – Когда вы расскажете это мне, нас будет только двое, кто все знает.
