Так уж устроен мир, и она ожидала этого. Есть время доминировать и нападать,а есть время подчиняться, и это всего лишь очередное подчинение в череде тех, что она вытерпела от его рук в последнее время. Теперь он плюет на одну из этих рук и гладит ее дырку, снова плюет и гладит свой член, берет ее за задницу другой рукой, – она улыбается, ведь это его раненая рука, – приподнимает, входит в нее и начинает работать. И это действительно работа, ведь она вся сухая внутри, стала сухой с тех пор, как умер Первый Добытый, заполнявший ее изнутри так, как этот никогда не сможет. Первый Добытый, оставивший на ее плече следы зубов – различимые до сих пор.
Она думает о Первом Добытом, о его зубах, члене, руках, и таким образом облегчает задачу мужчине, потому что ее дырка от этого увлажняется. Она думает, сфокусировав взгляд на дырке в двери подвала. Дырка маленькая, но она ее заметила. В дырке моргает глаз, следящий из темноты.
В этом глазу она распознала ту же жестокость, что и в мужчине.
Только моложе. И слаще на вкус.
Она кивает глазу и улыбается.
* * *Господи! Брайан отшатывается от отверстия, как будто она ткнула его в глаз. Она видит его! Она знает, что он тут! Как, черт возьми, она может это знать? Он не издал ни звука.
И она его поймала уже во второй раз.
Он стесняется дрочить поначалу, но потом задумывается. Кого волнует, что она знает? Она же никому не расскажет. Она, блядь, даже не говорит нормально по-английски. Его взгляд снова возвращается к глазку. К черту ее знание или незнание.
Отец хрюкает. Он слышит его хрюканье, значит, оно громкое. Отец приближается к финалу. Ему приходит в голову, что он наблюдает за собственным отцом. Есть ли в этом что-то кровосмесительное? Что-то гомосексуальное? Он так не думает. Но ему все равно, так или иначе. Он смотрит, как трахают эту женщину, вот и все. Он смотрит, как ее сиськи скачут вверх и вниз, как ее бедра дрожат от каждого толчка отца. Он почти чувствует запах ее пота.
И вдруг он кончает. Заливает спермой всю траву у основания двери в погреб. Она вырывается из него струями, белыми протуберанцами. Он чувствует себя так, будто ранен и истекает кровью. Член настолько чувствителен, что ему приходится убрать руку, иначе он громко застонет или потеряет сознание. Но сперма все равно рвется из него – его член еще не закончил, – и он весь дрожит, опустошаясь, а потом, наконец, успокаивается.
* * *Мужчина хватает ее за грудь – сильно, будто хочет оторвать ее от тела, – а затем стонет, содрогается и кончает в нее.
Если у нее будет ребенок от него, она его убьет.
Она уже поступала так раньше.
* * *Крис Клик считает, что это была, вероятно, лучшая ебля в его жизни.
Несмотря на запах у нее изо рта.
Так что же не так? Почему ему не терпится засунуть свой член в трусы? Он что, боится заболеть? Нет, не боится. Он не может представить, чтобы она заразилась СПИДом, живя одна в лесу. А все остальное в наши время лечится, как обычная простуда.
Что тогда?
Он не может понять.
Он смотрит на нее. На ее лицо, на ее глаза. И – вот оно.
Он видит нечто холодное и пустое, лишенное каких-либо эмоций или вообще какого-либо отношения к нему. Он видит себя, оглядывающегося на самого себя.
Он чувствует что-то смутно похожее на стыд.
Он застегивает на ней платье. Она выглядит прекрасно. Как будто ее не насиловали.
Крис выключает свет в погребе и оставляет ее в темноте.
* * *