– А я умираю с тобой, – каждое из этих слов далось с огромным трудом, ради каждого приходилось терпеть ощутимый ком в горле. Таня опустила взгляд, рассматривая ремень Жени. Её ладони всё ещё лежали на обнаженном и непривычно прохладном торсе Громова. Но она не хотела видеть его лица. Она знала, что ему больно после услышанного. Она чувствовала.
– Посмотри на м-меня, – тихо попросил он, сильнее сжимая запястья.
Но Таня демонстративно не поднимала на него глаз. Зачем? Чтобы вновь соблазниться самыми красивыми в мире глазами? Пусть и окутанными в данный момент алкогольной дымкой…
– Ты меня н-не любишь… – медленно и запинаясь начал Евгений, будто это были не его слова. Будто он пытался что-то вспомнить.
Таня нахмурилась, понимая, что нужно встать, отправить его в душ, а затем уложить спать.
– Не ж-жалеешь, – продолжил Громов, и Таня на мгновение замерла, ожидая продолжения. – Разве я немного… – путано и с трудом произнес, делая длинную паузу, – не красив?..
Сердце Тани пропустило удар. Пьяный Громов по памяти читал стихотворение Сергея Есенина.
– Не смотря в лицо, – тихо и плавно подхватила она, всё ещё не поднимая глаз, но явственно ощущая, как на душе впервые за долгое время распускается, словно цветок, какое-то необычно нежное, трепетное чувство, – от страсти млеешь…
– Мне на п-плечи руки оп-пустив, – договорил Евгений, грустно улыбнувшись, и бережно погладил пальцами тонкие запястья Тани, а затем… отпустил.
Таня сразу же поднялась и поспешила на кухню. Прислонилась спиной к стене, чувствуя, как начинает дрожать…
«Нет! Нет! Нет!» – судорожно повторяла себе, зажмуриваясь, но чувствуя, что горячие слёзы уже побежали по щекам. В какую-то секунду Таня закрыла лицо ладонями, проклиная Женю за то, что аявился к ней. За то, что вообще существует. За то, что она его…
«Не люблю. Не люблю!» – истошно пыталась убедить себя Таня.
Но, услышав шорохи в коридоре, подошла к раковине на кухне и быстро умылась.
Громов уже поднялся с пола, когда Таня вернулась в прихожую. Он скинул на пол рубашку и сам каким-то чудом освободил себя от брюк, что теперь валялись там же. В одном белье и носках Евгений ввалился в ванную, задев плечом дверной проем и смачно выругавшись. Таня, ошарашенно наблюдая за этой картиной, приложила ладонь к щеке, размышляя о том, что если бы ещё год назад ей сказали, что Евгений Громов явится к ней ночью в таком виде, то она просто рассмеялась бы и ни за что не поверила в подобный расклад. Но сейчас это было наяву. И Таня не знала, плакать ей или смеяться.
– Плю-юша! – позвал он, и Таня поняла, что придется объяснить, как пользоваться душем.
– Не кричи, пожалуйста, – попросила она, заходя в небольшую ванную комнату, в которой вдвоем с Громовым было уже не развернуться, – двенадцатый час, нормальные люди давно спят…
Таня жила здесь уже несколько месяцев и хорошо знала, какие тонкие тут стены. Она частенько слышала и гневные разборки соседей справа, и страстные, громкие стоны пары сверху. И второе раздражало намного больше первого.
– Плю-юша, – повторил он, развернувшись к ней и навалившись всем телом.
Таня оказалась прижатой к стиральной машине. От Евгения впервые на её памяти пахло не лучшим образом. Сильно несло алкоголем. А этот запах рождал в её голове отвратительные воспоминания.
– Малы-ышка, – протянул Евгений, большими ладонями обхватив её лицо и поднимая на себя, – я должен тебе ск-казать…
Он с пьяным трепетом заглянул ей в глаза, и Тане на мгновение показалось, что сейчас он признается ей в любви.
– Я… – выдохнул он, облизнув губы и пытаясь хоть как-то собраться с мыслями, – у тебя… У т-тебя во дворе… Дерево вырвало с к-корнем, – с трудом, едва ворочая языком, договорил, – это н-не я. Честно.
Таня раздраженно вздохнула и попыталась убрать ладони Жени со своего лица. Не сразу, но это у неё получилось.
– Сам тут как-нибудь разберешься, – гневно ответила она, покидая ванную.
– Но Та-аня, – раздосадовано простонал Евгений, – у меня бы хватило сил. Ты ведь зн-наешь!
– Господи, за что ты послал мне этого… Чемпиона? – взмолилась Таня шепотом.
Как только она услышала шум воды в ванной, то смогла немного вздохнуть с облегчением, а затем вернуться к протекающему кухонному окну, под которым было необходимо менять тряпки.
– Я просыпа-а-а-аюсь в холодном по-о-оту[1]… – оглушительно громко и ужасающе не попадая «по нотам» проорал Евгений.
Таня обернулась в коридор, округлив глаза. Талантливый человек, говорят, талантлив во всем? Что ж, значит, Громов был исключением и из этого правила. На коньках он был действительно Богом, а вот в плане пения…
– Я просыпа-а-а-аюсь в кошма-а-рном бре-е-ду, – продолжал Евгений, давая Тане понять, что как только где-то начинал петь Громов, в радиусе ближайших километров пяти сразу же начинался массовый суицид людей с хорошим слухом. И вообще людей, способных хоть что-то слышать.
– Как будто дом на-а-аш залило водой, – протянул он, меняя тональность от привычного баса до неприятного и фальшивого фальцета.
– Да уж, – проворчала Таня, обернувшись к окну, за которым не прекращался ливень, – залило не то слово…
