— Леста, пойми, по законам родины мои действия приравниваются к убийству. И мне до сих пор стыдно перед Фьённой, что я не смог её уберечь. Если бы я только мог вернуться в прошлое…
Я был готов, что Леста отреагирует точно так же, как Патрик или Ален: начнёт орать, что я ничтожество и не достоин называться цваргом, раз даже не в состоянии уберечь одну-единственную женщину. Но вместо этого захухря неожиданно закидала меня вопросами:
— И что бы ты тогда сделал? Силой бы скрутил ей руки и пристегнул наручниками к вентиляции в каюте? Или отобрал документы атташе, позволяющие покидать «Сверхновую» на отдельной шлюпке? Что?!
— Настоящий мужчина придумал бы выход!
Я вздрогнул, когда Леста вихрем поднялась с кресла, решительно пересекла небольшое пространство и занесла руку…
Удар сердца.
Я смежил веки, ожидая обжигающей пощёчины. Привычной боли. Любая цваргиня имеет право дать пощёчину мужчине, даже не объясняя мотивов своего поступка, хотя, как правило, всё понятно без слов. Фьённа однажды хлёстко ударила после того, как я её поцеловал, не спросив разрешения.
Я стойко ждал боли.
Секунда, другая…
Внезапно диван рядом прогнулся, меня крепко сжали, что-то гладкое и прохладное коснулось правого предплечья, а груди — мягкое, нежное и тёплое. Я изумлённо распахнул глаза. Леста сидела неприлично близко рядом, её бедро фактически полностью касалось моего, шёлковый халат был единственной преградой между нашими телами, но самое главное — сама девушка прижималась щекой к моей груди и так крепко обнимала, что я почувствовал себя… странно.
Замершее в ожидании пощёчины сердце сорвалось в спринтерский забег. Яркий аромат эдельвейса раскрылся свежим цветком в воздухе, захотелось дышать полной грудью. Леста пахла так восхитительно, что я замер, боясь спугнуть девушку. А ещё почувствовал себя вором, которому объявили амнистию, вместо того чтобы высечь за проступок.
Что я сделал? Почему она меня обнимает? Как так-то? Даже Фьённа никогда не обнимала… Я могу обнять в ответ? Надо ли спросить разрешения?
Горячее дыхание и золотистые волосы Лесты едва заметно щекотали кожу и покалывали статикой. Как шёрстка котёнка. Девушка дышала шумно, часто и поверхностно.
Поколебавшись, всё-таки поднял руки и мягко обхватил Лесту в ответ.
Селеста Гю-Эль
Ещё никогда в жизни я не жалела о том, что не родилась со способностями цварга! И дело было не в том, чтобы противостоять Мартину или на его же шкуре объяснить, насколько это отвратительное, болезненное и просто противное ощущение, сродни тому, как шершень раз за разом вонзает в основание черепа пытающее жало. Когда тебе постоянно навязывают и навязывают что-то, чего на самом деле ты не хочешь. Больше всего на свете мне хотелось обладать хоть каплей ментального воздействия, чтобы передать Льерту, что я его поддерживаю и всецело сопереживаю его горю.
Не надо было иметь сверхчувствительных рогов цварга, чтобы понять, что он грызёт себя из-за смерти невесты и до сих пор чувствует перед ней вину. И я бы никогда не поверила, что такой мужчина, как Льерт, по своей воле сделал что-то близкое к тому, что ему вменили в военное время! Да, я чувствовала, что он что-то недоговаривает и упрощает, что, вероятно, законы его родины сложнее, чем мне кажется, но действия, которые приравниваются убийству? Нет. Точно нет! Взять хотя бы то, как сильно он разволновался из-за проникновения Одена в мой дом…
Я поддалась порыву обнять Льерта просто потому, что внутренний голос считал это правильным. Возможно, жизнь вне Цварга меня сильно изменила, но прямо сейчас — в эту секунду! — я остро почувствовала, что ему это нужно. Что
Щека к мужской обнажённой горячей груди.
Кожа к коже.
Вопиюще неприличный жест для чистокровной цваргини! Постыдное действие хотя бы потому, что женщины не имеют права вторгаться в личное пространство мужчины и навязывать чтение своих бета-колебаний… Но такое простое и правильное для обычной человеческой девушки с Захрана.
