- А ему какое дело?! И о каких отношениях говоришь ты?
- Киано, не впадай в истерику, хорошо? Итак весь вечер в напряжении. Я начинаю от этого уставать! Мне очень тяжело копаться в твоем прошлом так, чтобы не задеть тебя и попробовать тебе помочь! А ты прячешься сразу в себя, и пугаешься по самому ничтожному поводу! Я тебя спрашиваю о том, какие отношения связывали тебя с Сигмаром. И если ты хочешь, чтобы я помог тебе разобраться в самом себе, ответь мне!
- Не кричи на меня! - издерганный переживаниями Киано был уже на грани срыва, и Тиннэх не успел перехватить падающего в истерику и воспоминания брата. – Если тебя так это интересует, - хотя я надеялся, что вы-то об этом никогда не спросите, - то я не спал с ним! Я боялся любого, кто коснется меня, будь то друг или враг, да и сейчас часто ловлю себя на этом! Да, я позволял ему себя ласкать, не знаю, в благодарность или так! Сейчас уже не скажу, но он был единственной моей защитой! Но потом - я бы не сказал, что мне это так уж не нравилось! Считай меня кем хочешь, мне уже все равно! – Киано почти кричал от отчаяния, душащего его.
- Тебе не все равно! Было бы все равно, ты бы не сходил с ума! Чего ты больше боишься - что кто-то узнает о твоем рабстве, о том, что с тобой сотворили, или о том, что вы с Сигмаром были почти любовниками?
- Сигмар грел меня ночами, пытаясь вызвать во мне хоть что-то, а я был словно мертвый, неживой, мне везде чудилось, что сейчас кто-то придет, достанет плеть и ударит меня. Знаешь, как это страшно? Самое страшное - не удар, а ждать его, неожиданно, когда плеть касается твоей спины, краткий миг до того, как она опустится! Я все время, все – ждал, когда Сигмар достанет ее, а мига этого не было и не было. Потом он все-таки сорвался, накричал на меня… Он хотел мне добра, он предчувствовал, что мы не всегда будем вместе, и хотел, чтобы я мог жить самостоятельно. Но я никогда не был самостоятельным – даже сейчас! Никогда! Я решил доказать ему, что смогу - сам. Я не знаю, почему я поверил тем, но плеть опустилась действительно нежданно, и так больно никогда не было раньше! И самое жуткое в моей жизни было потом, когда они ушли, думая, что я мертв, а я остался лежать в степи, на холодной земле, голый, я не мог даже сдвинуть ноги, пошевелить пальцами, лежал и просто ждал смерти. Я молил о ней, пока не потерял сознание. А что было дальше, ты знаешь! Думаешь, я хорошо буду себя чувствовать, если кто-то узнает об этом? Мне будет очень больно падать! С той высоты, на которую вы все подняли меня, кто-то своим языком может низвергуть в самый низ, и как я буду смотреть в глаза всем вам? Я тщательно затираю в своей памяти все, что было тогда, но ты знаешь, мы над ней не властны, и я помню каждый миг и запах каждого, кто касался меня! А ты говоришь, что мне нечего бояться? Что все хорошо, и никто не посмеет? Или это такое же испытание, как тогда, когда вы оставили меня в лесах одного на месяц? И вы хотите понаблюдать, как я его выдержу?
Тиннэху стало плохо - от крика брата, от горечи, звенящей в его сбивающемся голосе, и от жестоких, несправедливых слов; следовало прекратить истерику Киа, пока он не наделал беды. Но и Тиннэх уже мало понимал, что делает. Словно бы во сне, он занес руку и ударил Киано по щеке.
Киано замер на полуслове, отшатнулся от удара, устояв на ногах, и словно в медленном, безмерном удивлении поднял взгляд, посмотрев прямо в глаза старшему, который и сам не понимал, что сделал. Тиннэх потом навсегда запомнил этот взгляд, удивленно-обиженный взгляд ударенного ребенка.
Потом Киано вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что треснуло зеркало на стене.
А Тиннэх так и остался стоять посреди комнаты, где погасли свечи, едва осознавая, что сейчас произошло. Потом накатило безумие – он ударил той же левой рукой по столешнице, разбивая пальцы в кровь, и осознал наконец, что же сейчас сотворил.
