— А Музза? — мягко напомнил Енька. — Другие? Легла четверть населения, Ая. Лес на опушке выгорел на милю. Впереди стройка крепости, тренировки людей, обучение слаженной работе в бою. Деньги. Торговля. Жизнь у многих переменится в корне. Ты дочь даэра. Бросишь отца?
Это был удар ниже пояса. Он знал это. Как и то, что все — правда.
Аюла помрачнела и отвернулась.
Эх, Ая… Если бы мы могли выбирать…
Неожиданный стук в дверь мгновенно опустил обоих на землю:
— Девочки! Проснулись?
Матушка Аюлы — это нечто. Если все чуть ли не вытягивались в струнку при появлении Еньки — тетя Алья только ласково улыбалась. Лучшей из врачевательниц было глубоко плевать на титулы, регалии и прочую дребедень — она будто смотрела прямо на сердце. Какое ты, сердечко, отзывчивое? Секундочку, сейчас станет легче… Завистливое? Фу, какое грязное… Придется немножко попотеть.
Отец Аюлы любил ее пуще жизни. Впрочем, как и пол-Рашира.
Енька подскочил, как ужаленный:
— Твоя мама знает, что я здесь?!
— Я не говорила! — шепнула в ответ Аюла и отмахнулась: — бесполезно, от нее все равно не скроешь, — упала на подушку, заложила руки за голову и принялась наблюдать за Енькиной суетой: — а чего такая паника?
— Задушу! — пообещал Енька, лихорадочно натягивая нижнюю рубашку и второй рукой пытаясь нащупать платье.
— Давай! — сразу понравилась идея Аюле — откинула волосы и старательно вытянула шею. — Только пожалуйста, эротично…
Черт, неудобно-то как…
— Эня, к тебе гонец, — оповестила за дверью матушка, своим певучим голосом. — С каким-то важным письмом! И кстати, — на всякий случай предупредила: — без завтрака все равно не отпущу!
Спокойные удаляющиеся шаги… Мама у Аюлы — это Мама Аюлы. Сама готовила, хотя полный дом слуг. Зелья и снадобья разводила тоже сама, хотя у нее серьезный лазарет в Шиаме, и полный штат травниц. Даже комнаты убирала сама, хотя… да, про слуг уже говорил.
Енька бы до такого никогда не додумался.
Шиам — что-то вроде столицы, хотя в Рашире как таковых городов нет. Есть хутора, поселки и большие поселки. И — три очень больших поселка. Шиам один из таких.
Охотники не стремились к большой скученности. На то и охотники.
Енька обожал гулять, по лесным дорожкам — густая листва над головой, чуть слышимый говор, птицы… Насыщенный запах леса, прохлада, тишь, благодать. Вроде город, и не город. А большой парк, с разлапистыми колоннами-древами, и прочей зеленью.
Аллайская армия утопала домой еще две недели назад, бряцая железом и поднимая пыль на весь лес. Осталась только сотня Ятту, старого-верного, для контроля и пограничного надзора. А вот Енька задержался. Не мог не задержаться.
Столица западного Рашира окружала тихое чистое озеро, в глубине дрема. Охотники не вырубали открытые пространства для своих домов, а строили прямо под могучими древними исполинами. Плотная широкая крона служила дополнительной защитой от яростных осенних ливней или шквального урагана — а само дерево становилось тотемом, защитником и покровителем дома. Камень практически не использовался — избы рубленые, крепкие, из толстого просмоленного кругляка. Срубы натурально обрастали вокруг великана, поражая фантазией и затейливостью надстроек, а громадный, исписанный рунами ствол, прямо посреди просторной горницы, смотрелся… очень самобытно.
Никаких заборов или изгородей.
Выше крыш, среди мощных ветвей — уютные настилы с резными перилами, где глава дома мог покачиваться в кресле-качалке, попыхивая трубкой, думая важные думы и любуясь озерным пейзажем… Раширцы не ведали нищеты. Есть руки — бери топор и работай. Не можешь? Поможем. Степенные и кряжистые, неразговорчивые, с густыми разросшимися бровями и бородами, в своих излюбленных меховых куртках… очень напоминали сытых медведей. Но женщины — высоки и статны, как лесные лани. Их дома не ведали запоров и замков, и амбары открыты день и ночь. Двери лавок распахнуты настежь, внутри тишина. Какой-нибудь расторопный проходимец запросто вытащил бы весь товар, загрузил на телегу и свалил прочь, пока хозяин, лениво почесывая объемный живот, наконец выглянет в дверь и поинтересуется: «Че надо?»
Лавки — отдельная занимательная страница. От обилия богатых, отлично выделанных шкур, кожаных изделий или лесного меда — алчно разгорелись бы глаза у любого торговца. Но скобяными, кузнечными или ткацкими товарами… рассмешили бы любого продавца в глухой семимирской деревеньке.
Рашир не торговал. Не принимал купцов и сторонился политических споров. Кузнечное дело в зачаточном состоянии, ткацких станков не придумали. Ткали грубое полотно как прабабушки, растягивая на древних рамах, или дубили кожу. Зато искусной резьбой по дереву украшали все, куда ни падал глаз — двери, окна, столбы-опоры, перила…
