Раширцы поклонялись Зетре, духу леса, и матери Аваатре. У высокого резного капища горы ягод, орехов, жира и меда. В питейных тавернах можно услышать взрывы хохота и разгульного веселья — но никогда драк, поножовщины или пьяно-тупых оскорблений. Женщины равны мужчинам во всем — в лесных просторах запросто можно встретить гибкую охотницу-лучницу, идущую по следу матерого тигра. Лесовики смотрели в суть, а не на поверхностно-наносное…
В этом и заключалась основа уклада, о котором намекала Аюла. Здесь не пахло разнузданностью нравов или пресыщением плотских утех, как в тех заморских южных странах, где мужчины одевались как женщины, и женщины как мужчины… Охотники чтили мать Аваатру, которая любит крепкие браки и здоровых детей. Но если человек бескорыстен и благороден в жизни, надежен и тверд в бою, не жаден и открыт в лихолетье… то какое тебе дело, с кем он спит ночью? Лесовики на первое место выносили совсем другие качества. И не терпели нервных, тупо-истеричных судов.
Люди есть люди. Жизнь есть жизнь. Девушка полюбила другую девушку, мужчина — другого мужчину. И что? Есть в мире места, где такое не случалось? Кто мы такие, чтобы злословить Ивею, богиню любви, или Гора, ведающего судьбами?
На удивление степенный, рассудительный и немногословный народ.
Аюла рассказывала о пареньке, который однажды назвался женским именем, начал заплетаться и одеваться, как девушка. Через полгода к нему уже все относились как к девице, и женщины даже поучали некоторым премудростям. А потом, когда плоть повзрослела и стала расти борода… юноша ушел далеко в лес. И через год вернулся девой. Полностью. Она потом даже вышла замуж и понесла здоровых детей…
Стоп! Енька немедленно запылал интересом — но Аюла мало знала о ведьмах. О ворожбе, испытаниях и ритуалах, в дебрях лесов… Ведьмы редко появляются на людях — живут где-то там, глубоко… Спроси у мамы — знает стократ больше. Даже близко знакома с Ибесидой, из западного ковена. Но к матери Аюлы Енька испытывал чуть ли не благоговение…
Княжеские хоромы впечатляют. Размашистое двухэтажное строение с теремами-башенками обхватило сразу три древа-великана, с балкончиками, площадками и открытой галереей между стволами. Никакого частокола, как и везде. Остерский даэр не скуп — кухня дымит целый день, готовя еду для прислуги и гостей. В княжеский дом мог пожаловать любой. Быть выслушан и накормлен. Даэр — верховная власть и суд в одном лице. Но, как ни странно — не завален тяжбами — Еньке такое только снилось…
Аллайской владычице отвели целое крыло. Зачем? Ходи, гукай из комнаты в комнату… по этажам. С ним только Бруллис и дюжина ребят из дружины (на меньше начали наливаться кровью глаза у королевского племенного быка по имени Брагга) — прекрасно разместились в двух комнатах напротив Енькиной спальни. И столовая. Все. Зачем еще? Сотня Ятту обитала за городом, и вообще — несла дежурство по Остеру.
На столе — полный ассортимент блюд, которое придумало человечество за последние сто лет. Жаренное, варенное, пареное, вяленное, усоленное… Это что, завтрак?
Вдоль стены выстроилась шеренга слуг с подносами. Даэр прекрасно знаком с церемониалом. Семья вежливо ждет.
Первой, конечно, вплыла Аюла. Спокойно оглядела накрытый стол, родителей, и кивнула как королева:
— Можете садиться.
Брат прыснул, матушка улыбнулась, отец нахмурился.
Следом высветился сконфуженный Енька. Быстро прошелестел платьем к стулу, который корректно поддержал за спинку слуга в белых перчатках, и плюхнулся, стараясь не встречаться глазами. Все сразу расселись и зазвенели ножами…
Лесовики? Да в его замке таким этикетом и не пахло.
В принципе, он уже обедал несколько раз с остерской семьей, все нормально. К тому же Аюла просветила, что вся церемонность, разумеется, из-за Еньки. Но и раньше отец систематически устраивал строгости, чтобы приучить детей к принятым за пределами леса порядкам. Остерцы дальновиднее всех.
Сбоку склонилась фигура в ливрее, перед глазами возник поднос с запечатанным письмом. Тьфу, совсем забыл.
Конверт хрустит отличной бумагой, печать из королевской канцелярии. В животе нудно засосало, хотя прекрасно знал. Ждал. Был готов. Это все равно должно произойти, шум-то резонансный…
С минуту читал, нахмурившись, потом бросил на стол. Все изо всех сил делали вид, что ничего не происходит. Кроме Аюлы, конечно:
— Все хорошо? — подруга смотрит с неприкрытой тревогой.
— Мне предлагают немедленно оставить Рашир в покое и убраться вон, — хмуро открыл всем суть. И не собирался скрывать.
Конечно, в более подобающих выражениях, и завершалось почти приказом прибыть в Андору, но суть не менялась. Я что, обязан слушаться канцлера?
За столом мгновенно остановилось все движение.
— И что думаете делать? — неестественно спокойно спросил отец.
— А что мне делать? — пожал плечами Енька. — Я уже оставила в покое.
Армия ушла. Что еще надо?
Даэр покачал головой. Конечно, это не ответ. Сотня Ятту еще держала вид захвата, для степняков. И даэры совещались…
Ему это надо? Что он лично имеет, кроме головной боли?
