Огонь начинает гудеть, яркими факелами полыхая в небо, где уже раскатывается звездный ковер… С такой яростью дров не хватит и на десять минут, но сестры почему-то не думают о дровах.
Старшая начинает что-то выкрикивать и завывать, вытягивая ладони к луне. А потом двинулись…
Поначалу Енька ничего не понимал. Шесть фигур плавно закрутились вокруг костров, помахивая руками и вглядываясь в пламя… Спина зудела от далеких скрытых глаз — верхушка косогора в полумиле, рядом с поселком, наверняка прятала не один десяток глаз — многие заметили полыхнувшие в ночи костры.
А потом что-то уловил — тихо, ненавязчиво… Это действительно походило на магию рыцарей Кромвальда, только мягче и осторожнее. Возможно, потому как луна не набрала силу. Минуты исчезали за минутами… Следом проявился ритм. Ведьмы ускорились, почти сливаясь в танце, а в ушах странный далекий отзвук… боя тамтамов. Будто невидимые барабанщики где-то за лесом отстукивали дикий, необузданный ритм…
Сознание отрешенно отметило, что сестры плавно вытеснили в центр, и вокруг уже не деревья, а костры… А за гудящим пламенем мелькают в неровных отсветах неистовые фигуры, размахивая растрепанными волосами…
К черту. Будь что будет. Енька ушел. Исчез, растворился, пропал. Освободила усталость, растаяла тяжесть в спине — только яркий огонь и звезды над головой. И внимательный глаз луны.
Исчезло время. Разбежались часы и минуты — больше не существовало границ. А он… вдруг почувствовал лес. Все четче проявлялись в темноте деревья, наполненные жизнью и судорогой… Звери, птицы…
Лес захватил. Лес жил, дышал и пропитывал своей силой. Звал и увлекал, и каждая клеточка тела ощущала его большое отцовское дыхание… Одежда уже мешает, своим грубым толстым сукном — к черту! — летят за деревья платья и платки — и в неровном свете уже взлетают и опадают шесть обнаженных фигур, прекрасных в идеальном совершенстве духа…
Он ощущал дрем на мили вокруг. Замер у дупла маленький ушастый шагор, задрав острую мордочку кверху… Навострила уши пятнистая лань, притаился за корнями бурый медведь, перепрыгнула с ветки на ветку гибкая льдица…
Где ты, старый друг? Живой? Ага, вот… большой и сильный… и умирающий. Надо дотянуться — обязательно охватить, огладить и забрать… бред и боль. И сознание послушно расширялась, все шире охватывая древо за древом, и углубляясь в путанные дебри.
Сила ясности вливалась потоком — сестры отдавали все без остатка, всех себя — ему одному. Буквально обдавая невидимыми ветрами-порывами силы.
Он не знал, сколько это продолжалось — три часа, четыре… Только безудержный танец, под оком всевидящей матери-луны. И лес на многие мили вокруг. Все глубже и шире распахивая свои могучие объятия, вместе с душой и страданиями…
Вот он, великий тайбол. Дышит, слышит, изнемогает. Как на ладони. Пульсирует по венам сок от корней, вздрагивают сердечки животных, мягко шелестит папоротник, глухо ухают ночные птицы. Его легко обидеть. Заразить и даже убить. Все зависит от того, как смотришь, и что чувствуешь — ненависть? Неприязнь? Вассала, который обязан служить? Или любовь и заботу, как к лучшему другу…
В сердце секрет мирозданья.
Но что-то было не так. Он ясно ощущал, каждой клеточкой — что-то происходило, необъяснимое. Оно сгущалось, уплотнялось — большое и невидимое, как запах… Костры гудели в звездное небо, исчезая роями искр — мелькающие обнаженные фигуры вертелись все быстрее, а в воздухе будто рождалась душа самой матери Зетры…
Он танцевал, с головой уйдя в невероятный ритм, и уже ничего не видел. Как за деревьями уже летали тени зверей, кружившие вокруг поляны в своем личном хороводе, поблескивая огоньками глаз — зайцы, белки, льдицы, волки, олени…
Музыка гремела над сельвой. Вздохнула минорным аккордом труба, повторил диезом выше контрабас и следом тонко запела свирель. Шумели кроны, ветер лохматил макушки, шелестя старыми сухими листьями…
Что-то происходило. Непонятное. Воздух все больше сгущался и уплотнялся, почти взвихряясь от неистовых обнаженных тел…
А Енькино сознание теперь поднималось вверх. Все выше и выше, охватывая невидимым взором всю ширь необъятного дрема. А тело крутилось, поблескивая в свете костров, не замечая, как со всех сторон потоками стекаются звери. Как вздохнула вся тайга, наполняя воздух шумом листвы. Как блеснула отраженным светом чешуйчатая броня огромного тела — и улеглась неподалеку, устремив на поляну облегченно-расслабленный взор, а затем блаженно прикрыла веки.
Не видел, как в разных концах необъятной сельвы одна за другой хлопали двери лесных избушек, и изумленные сестры-девы пораженно прислушивались к шуму листвы наверху… а затем прыгали на коней и изо всех сил лупили по крупу, заставляя животных чуть ли не сливаться с ветром…
Не видел, что за кострами уже давно летают в неистовом танце далеко не пять сестер — храпели резко осаживаемые лошади, и к свету бросались еще и еще, прямо на ходу срывая с себя одежду. А кольцо ускорялось все быстрее и быстрее — и Енька уже чувствовал чуть ли не весь лес…
