— Нет, — зажмурил глаза Енька и изо всех сил отрицательно закрутил головой.
Мозг не верил. Мозг отказался принять.
Бред.
Что-то с головой.
— Не-е-ет!!! — казалось, дикий вопль потряс небо, но горло выдало лишь слабенький сип — упал на тело, вымазываясь в крови и содрогаясь от диких спазмов — горло больше не могло выдавить ни звука…
Это сильная боль, Енька. Многих она высушивает досуха.
___________________________________________
Енька сидел на стуле, закрыв глаза и покачиваясь из стороны в сторону. Мозг в мертвом оцепенении.
«Я больше тебя не увижу, — грустно и виновато. — Никогда…»
«Я больше тебя не увижу…»
«Я больше тебя не увижу…»
Прости меня, Ая. Я не смог…
Слезы не бежали. Глаза сухие, как огонь. Только жгут от света ноющей желчью…
Не знал, где сейчас мать, отец и брат. Судорогой сводило от мысли…
Мягко скрипнула дверь:
— Ваше сиятельство?
Айшик. Молча смотрит, дверь отрыта. Медленно поднялся, машинально одернув платье, и вышел на крыльцо. Вечер, стонут деревья, шелестя листвой. На земле два тела, с перерезанным горлом. Вокруг толпится мрачная толпа охотников, вместе с дружинниками.
— Ассайцы, — кивнул на трупы. — Догнали в горах. Когда поняли, что не уйдут… — сжал зубы. — Сами…
— Откуда? — выдавил Енька. Не вопрос, а глухой звериный рык.
— Неизвестно, — отвел глаза в сторону офицер. — Не из лесовиков, и не из улларов…
Развернулся и медленно побрел к лошадям, на слабеющих с каждым шагом ногах…
«Мир такой, каким мы его делаем, Тали…»
Это правда, Ая? Ты умерла, да? Вокруг то, что сейчас в действительности происходит?
Колонны Жарромской рабской центурии великой империи поднимали пыль над степью. Тяжелые щиты громыхали в такт строевому топоту, лязгали старые латы, длинные алебарды волновались на барбютами, и блестели лица под темным от пота железом. В армии не пользовали кнуты — какой смысл наказывать ржавые кирасы? Но дисциплина жестче, чем в рабских хижинах.
Уважал ли Добрахх де Ярд рабов? Скорее нет, чем да. Каждый, кто получал клеймо и ошейник, через короткое время переставал быть человеком. В этом не было его вины, винить можно лишь рок. Капитан не осуждал, осуждение — ненависть. Возможно, он ненавидел не рабов, а рабство в принципе, если сесть и разобраться в чувствах. Но Добрахх де Ярд был воином — в чувствах пусть разбираются поэты, или альтруисты Белой Лилии. Он всегда старался принимать жизнь таковой, какова она есть, хотя… в глубине все чаще поднималась муть.
Гордые умирали или ломались, слабые становились подонками. Легче тем, кто никогда не задирал голову выше плеч — крестьянам и батракам. Они приспосабливались, и даже налаживали свой незатейливый быт.
Железные сотни только выглядели монолитными. Монолитность или коллективность для людей-вещей невозможна, ибо это открытые врата к неповиновению и бунту. Жарромская центурия кишела подонками и подслушниками, незамедлительно доносивших о крамольных мыслях любой ищущей справедливости души — справедливости не может быть у вещей. Ровно, как и души. Дружба также не приветствовалась, но ее терпели.
Предгорья Идир-Яш. Здесь они невысокие, больше напоминают холмы, чем горы. Не те отвесные кручи, что вздымались вокруг Ясиндола… Добрахх сжал зубы — уммский глаз у всех вызывал неприязнь воспоминаний. Конь недовольно покрутил шеей, стряхивая капли пота — успокаивающе похлопал по гриве — потерпи, родной. Скоро. Оглянулся на длинную колонну, утопавшую в пыли:
— Подтяни-ись!!
Колонна не реагировала. Изнурительный марш выматывал, шестьдесят фунтов на плечах — не дар небес, даже рабы не носят выше сил.
Капитан не славился добротой или мягкостью. Сочувствием или состраданием. Но врожденное чувство справедливости все-таки находило свой отклик — бойцы капитана уважали. Смотрели иначе, чем на других офицеров. Что постоянно взывало неприязнь остальной командной верхушки — жалость в войсках неприемлема. Признак слабости. Особенно к рабам, которые по определению не имели права на мнение.
Жалость или честь? — уже неинтересно. В вонючей от дешевого пойла, подлости и жестокости среде надсмотрщиков любое отличие от кубло наказывалось презрением и скрытой ненавистью.
Добрахх не терпел подслушников. Хотя и сознавал целесообразность подонков, готовых на все ради более сытной лепешки или закрытых глаз на мелкие вольности. В среде человеко-вещей не должно быть вольнодумия.
Рабские сотни — худшие из войск. Позор Диорской армии. Рабов не воодушевить на стойкость или подвиг, рабам плевать на честь — честь забрали, когда выжигали клеймо. Рабами двигал только страх. Страх пыток и смерти более изощренной, чем клинок врага в бою.
Центурия устала.
В предгорьях вторую неделю держал осаду Двеккур — небольшой поселок маленького горного народа ламов, осаждаемый сворой урдов, южных побратимов улларов. Мужчин перебили еще в первом бою, но женщины заперлись в горном дозорном форпосте и отказались сдаваться — храбрость не имеет пола. Жарромская центурия чистила предгорья от кочевников, и спешила — все-таки женщины не воины…
Капитан не хотел видеть смысла в этом мире. Ни в чем.
