Круглая площадка между парой домиков, запруженная разношерстным людом. Рвань, дрань, мародеры, висельники. Заношенные до белизны кожаные штаны, грязные цветные платки, грубые обветренные рыла, баселарды, квилоны, топоры. Кто-то без глаза, кто-то лыс, как валун, у кого-то борода до пупа. Щербатые кривые ухмылки, коричневые гнилые зубы. Сброд. Дальше виднелись соломенные крыши дюжины развалюх, белье на веревках, даже пара угрюмых женщин и любопытная стайка детей голышом…
Маленький поселок в горах. На степняков не похожи. Больше на беглых.
— Откуда, красавица?
Старик оказался маленьким и сморщенным, как сушеный абрикос, без одного глаза. Голову покрывал тюрбан из тряпок, тщедушное тельце подпоясывал цветастый платок. Енька промолчал, поморщился от боли и недвумысленно подвигал затекшими руками.
— Развяжите ее, — сказал старик.
Это шанс. Умереть быстро. Надо только сделать все угрожающе правильно. Не хотел даже мыслить, что ждет дальше. Один из верзил, толстый и лысый, как младенец, резанул путы на руках, затем присел на корточки и освободил ноги. Наглая рука залезла под юбку и погладила бедро:
— Чистенькая…
Тело дернулось, как от ожога. Череп ухмылялся, щеря свой грязный щербатый рот, затем выпрямился и дыхнул смрадом в лицо:
— Я буду первый, да?
Желудок чуть не вывернулся наизнанку, спину колотила крупная дрожь.
— Убери руки, Рю, — посоветовал старший. — Девственница стоит дороже.
— Да плевать, — зло оскалился череп, елозя по Еньке сальными лупетками.
Похотливый гул сброда поддержал ублюдка, со всех сторон потянулись липкие слюнявые лапы… сердце сорвалось, и ухнуло куда-то вниз. У него секунды. Ухватил рукоятку ножа за поясом насильника и резко вонзил снизу в толстый живот, но… то ли нож слишком короткий, то ли руки не обрели прежнюю ловкость, то ли складки жира слишком объемные… Урод не свалился в пыль, истекая кровью. Урод с удивлением уставился на пузо и пузырящуюся кровь…
— Тварь!! — выдохнул, не веря самому себе. — Эта тварь меня порезала?!!
Злой гул чуть не оглушил, но, похоже, сброду плевать на товарища. Потные лапы облепили, вырвали кинжал, пригнули голову вниз… Вдруг ощутил, как подняли в воздух и трещит разрываемое платье…
Дикая паника затмила, загудела кровью в висках: «А-а-а-а-а-а!!!» Мозг больше не соображал, задохнувшись от ужаса — боги!! Лучше смерть!! Сознание колыхалось на пределе осмысления, злость и страх переполнили все — и тогда приблизилась грань… Та самая. Как у Лаяны, когда насильник грубо швырнул на стол…
Ткань треснула, обнажая тело — Еньку бросили в пыль, и сверху навалилась первая грузная масса. «А-а-а-а-а-а-а-а!!!» — мозг метался в безумии, ужас и ненависть пульсировали шумом и болью — чужое колено силой раздвинуло ноги…
И тогда грань лопнула. Прорвалась, с тихим треском. И ненависть выплеснулась наружу.
Масса сверху обмякла. И все вокруг вдруг попадали в пыль.
Еньку трясло, как в лихорадке. С трудом выбрался из-под грузного тела, дрожа от злости, и поднялся на ноги…
Тела. Везде тела. Валяются друг на друге, как куча дряни. Дальше по улочке тоже. Еще дальше виднеются трупы женщин и детей…
Трепыхается на ветру белье, шелестит редкая сухая трава, где-то стучит незапертая калитка. Ни одного живого звука.
Изнемогший разум не хотел осознавать. Изнемогший разум полыхал пламенем ненависти — твари… твари-твари-твари… Всех вас, тварей…
Зло сплюнул в песок, оглянулся, подобрал и натянул свое платье, разглаживая непослушными руками. Твари, твари, твари. Стянул со старика цветастый пояс-платок и кое-как перепоясал разорванную ткань. Шлак, хлам, сор. Шваль, дрянь…
А потом трупы вдруг зашевелились. И начали подниматься, один за другим. Изнемогший разум все еще не пытался анализировать, просто поднял один из топоров, и обхватил скользкую рукоятку обеими руками.
Но поднимающиеся больше не были людьми. Это были… тела. Бессловесные, с трудом удерживающиеся на ногах… странно оглядывающиеся, черными глазами… и сразу ковыляющие подальше от солнца…
Где-то уже видел эти черные глаза. Разум равнодушно подсказал: Густогай. Лабиринт пещер.
Так вот откуда берутся уммы…
Изнемогающий разум бесстрастно сделал зарубку. И повел ненависть дальше.
Злоба искала выход. И поэтому пес на окраине, зачем-то ткнувшийся влажным носом в колени — был превращен топором в кровавое месиво. А вместе с ним и гурьба веселых щенков.
Этот мир не имеет права на жизнь. Этот мир состоит из тварей.
Всех. До единого.
Ненависть гнала дальше. Все ниже и ниже по спуску, с другой стороны гор. Полыхая неистовством и гневом. Но какой-то краешек сознания все еще мигал, как затухающий огонек, постепенно превращаясь в искорку…
Угаснет — опустится ночь. Больше ничто не станет прежним.
И тогда изнемогающий разум упал на колени и взвыл. А потом заорал, брызгая слюной, в бездонной небо: «Мать Аваатра!! Прости!!!» И забился головой о землю.
