Он не знал, сколько времени ревел и молил, раздирая руки и тело — слезы кровавым потоком хлестали из глаз: «Мать Аваатра, клянусь… никогда. НИКОГДА! НИКОГДА-А-А!!!» Орал и хрипел, перемазываясь кровью. Может, часы. А может дни. Но когда солнце почти склонилось к горизонту — вдруг душу что-то осветило…
И ненависть исчезла. Ушла без следа. Тело прекратило дрожать и бессильно свалилось в пыль, размазывая по щекам слезы: «Никогда… никогда… никогда… Клянусь!»
Он еще долго лежал, пытаясь успокоиться — разум с трудом воспринимал реальность. А потом тяжело поднялся, всхлипывая и вытирая подолом кровь, и медленно двинулся дальше…
Спасибо. Спасибо. Клянусь.
Глаза путались в темноте, то и дело натыкаясь на скалы. Но Енька не мог остановиться, стараясь как можно дальше сбежать от страшного, липкого кошмаром, места…
Не сбежишь, Енька. Это останется с тобой навсегда.
И когда поздно ночью неожиданно окликнули: «Стоять!» — не сразу сообразил, что ему. Даже когда окружили воины в латах — все еще с трудом отдавал отчет. Понимание мигнуло, только когда увидел большой лагерь, ровные ряды палаток, и знамена на флагштоках.
Диора?!
А потом обнаружил себя в старом доме, и грузного центуриона напротив:
— Кто такая? Откуда?
Разум еще не пришел в норму, чтобы ответить. Вояка оглядел его рваное тряпье, заляпанное кровью, и небрежно отмахнулся:
— К остальным.
Вывели из дома и поставили на колени. Но когда на шее вдруг щелкнул ошейник с цепью, и возле лица оказалась раскаленная докрасна тамга… Разум проснулся. Разум осознал. Разум испуганно отшатнулся, выгнулся в крепких руках, отпихиваясь ногами — дикий крик почти надорвал горло:
— Не-е-ет!!!
Кулак ударил в лицо, из носа хлестнула кровь. Он дрался, кусался и вырывался, брызгая кровью, но его силой прижали щекой к земле — сверху снова замаячило огненное железо…
— Хватит! Отпустите ее.
Снова колотила крупная дрожь, но колено на шее не спешило убираться:
— Господин капитан, приказ центуриона…
— Ты не можешь, де Ярд, — язвительно добавили наверху.
— Он ее возьмет под право Игниса! — заржали в несколько глоток.
Раскаленная тамга обдавала жаром лицо в нескольких дюймах, но не спешила оставлять ожог. На зрелище с дома центуриона глазело не менее десятка офицеров.
Тишина.
— Де Ярд? — напомнил язвительный голос. Толпа наверху трепетно ждала, еле сдерживаясь от предвкушения.
Хлопнула дверь:
— Что происходит?
Наверху загалдели:
— Кажется, наш бравый капитан хочет воспользоваться правом Игниса!
— Правда? — усмехнулся грузный командор. — Де Ярд?
— Оставьте ее, — глухо ответил голос неизвестного защитника, затем скрипнули сапоги, шорох раздвинутой толпы и быстрые удаляющиеся шаги.
Шумный гвалт заглушил все остальные звуки, Еньку подняли на ноги, разглядывая синее опухшее лицо, рваное, измызганное в крови простецкое платье и сбившиеся в нераздираемый ком волосы.
Енька лежал в горячей воде, тело продолжала трясти крупная дрожь. Разум пришел в себя, но виски все еще ломило от страха. Он помнил все — выкошенный поселок в горах, исступленную мольбу, дорогу в темноте, лагерь, пылающую тамгу… Ошейник с цепью все-таки сняли — на шее остались красные царапины. В мозгах колотилось: бежать-бежать-бежать… Но разум уже начал выдавать логику, отвечая самому себе: куда? Один, без бумаг, вещей и денег. Немедленно объявят беглой рабыней, и только дело времени — когда схватят и снова нацепят ошейник.
Меленькая глиняная развалюха, два узких оконца, стол со свечой, сундук и постель, крытая засаленной шкурой — все убранство. Глубокая ночь. Енька отмокал в высокой деревянной бочке — удивительно, что даже такое нашлось в походном лагере.
Скрипнула дверь, пожилой солдат со вздохом опустил рядом еще два ведра с горячей водой. Невысокий, седой, неторопливый и основательный, в латанной-перелатанной форме.
— Как вас зовут? — разлепил губы Енька.
Нагое тело в бочке не видно, да и после всего на подобное мало обращаешь внимания.
— Веррей, — ответил седой боец, и чуть подумав, добавил: — госпожа.
— Что такое право Игниса, Веррей?
Даже задержал дыхание, пытаясь взять себя в руки.
— Это древнее… — криво усмехнулся диорец. — Осталось со старых времен завоевателя Игниса, когда империя расширяла земли. В те времена, случалось, из самых красивых пленниц выбирали себе жен…
— То есть… — опешил Енька, виски снова застучали молотом.
— Хозяин обязался на вас жениться, — коротко пояснил солдат.
Еле сдержал стон, откинул голову на бочку и закрыл глаза. Приплыл.
Перед мысленным взором возникла освещенная мать Аваатра в храме, в венчальном платье. Вот и добрался. Недолго длилось ожидание.
— Болит? — боец сочувственно потрогал царапины на шее и плечах, кровоподтеки на руках… Все тело в синяках и царапинах, в горячей воде жгло невыносимо, но Еньке плевать на боль. — У меня есть мази из дома, сейчас принесу.
— Веррей! — позвал Енька, седой диорец оглянулся в дверях. — Что это за войско? Все солдаты были в ошейниках.
— Жарромская рабская центурия, — неохотно пояснил вояка. — Состоит из рабов, у которых есть шанс заслужить прощение.
— Но ты без ошейника, — подчеркнул Енька.
