— Порядок, Ваша милость, — бойко уверил Веррей и махнул за спину: — госпожа точно бывший солдат. Как штык! Не удивлюсь, если она мастер меча.
Старый шутник даже не представлял, насколько был близок к истине. Де Ярд улыбнулся. Енька скромно отвернулся. Глинобитные лачуги остались за спиной, мимо тянулись кусты швоха, забегающие на взгорье. Проплыл высокий одинокий камень, с выбитым барельефом… Енька с любопытством оглянулся — девушка с длинными волосами с надеждой вздымает ладони к солнцу. Изображение поразительно дышало чувством, хотелось вернуться и разглядеть внимательней…
— Понравилось? — глухо спросил де Ярд, наблюдая за Енькой.
— Очень, — согласился бывший мальчишка, поворачиваясь. — Быстро проехали.
— Ее звали Ентукай, — вдруг сказал, и хмуро добавил: — что означает: синие глаза.
Помрачнел и пришпорил лошадь, ускоряясь вдоль обоза, Енька удивленно проводил топот копыт, потом уставился в спину старого слуги:
— Кого, девушку на камне?
— Мастерицу, — мрачно пояснил седой денщик, не оборачиваясь.
— А что с ней?
— Умерла, — нехотя ответил возница и щелкнул кнутом. Некоторое время молчал, потом объяснил: — Их всех превратили в рабынь. А затем на ночь отдали в палатки к солдатам… — тяжело вздохнул. — Так часто делают, чтобы бойцы были в тонусе. А утром… — плечи даже опустились, как под незримой тяжестью. — Умерла. Художница. Не выдержала, просто слегла и… — сурово замолчал, со злостью щелкнув кнутом.
Енька удивленно высунул голову вдоль обоза, куда скрылся де Ярд — ого, капитан… Ничего себе. Не ожидал.
Ты, оказывается, бунтарь. Не равнодушно смотришь на окружающий мир.
Даже против богов?
Вот только… Енька понимал, что у него тоже синие глаза, и…
— Я ведь не она, — с вызовом высказал спине слуги. — Не рисую, не выбиваю скульптуры, не пишу песен. Это не равноценная замена.
— Кто говорит о замене? — удивился солдат. — Что случилось, то случилось. Просто, сделайте его счастливым. Вы это можете, я знаю. А он, — умудренно покачал головой, — в долгу не останется. Поверьте.
Енька уставился на дорогу. Как же все в жизни непросто.
Дорога медленно тянулась, неспешной тряской и ухабами. Центурия двигалась медленно. Взгорье осталось за спиной, вокруг простирались холмы и горькая полынь. И пыль, поднятая тысячью ног, и не успевшая осесть до арьергарда. Через несколько часов, когда солнце поднялось в зенит, встали на часовой привал — рабы обедали, не снимая лат. Через час донеслись зычные крики команд, и центурия тяжелой массой снова выдвинулась в путь.
Енька дремал, колыхаясь в такт ухабам и кочкам, уткнувшись носом в один из тюков. Пейзаж малоинтересный, Веррей тоже дремал, свесив седую голову на грудь, нет надобности даже махать кнутом. Лошадь всхрапнула и дернулась — Енька встрепенулся, сонно оглядываясь, в небе недобро загалдело воронье…
На обочине нагое тело. Окровавленный труп медленно проплыл мимо, пугая лошадей кровью и тяжелым смрадом…
— Не смотрите, — глухо отозвался Веррей.
— Что это? — Енька не мог оторваться от белеющего в траве тела, пока не скрылось из виду.
— Кто-то не смог идти дальше, — вздохнул денщик.
Конец вопросам. В рабской центурии, если ранен, или стер ноги… не отправляют в обоз, и не лечат в лазаретах. В рабской центурии просто забирали доспехи, одежду, и избавляются от груза.
Енька закусил губу, дремота растворилась без следа. Видел смерть, дрался не раз — убивал и в Ясиндоле, и в побоище в Рашире, но…
Жизнь часто ткнет носом в цинизм и звериное отношение. Пора бы привыкнуть, Енька.
На отдых остановились, когда солнце опустилось к далекому горизонту. Спереди лязг — рабы освобождались от кирас и оружия, укладывая на тяжелые щиты. Обоз неспешно втягивался в расположение лагеря, вокруг уже разгружали дрова и дымили костры.
Веррей засуетился, занимаясь собственным костром, небо безоблачное и палатки решили не ставить. Енька спрыгнул с воза и прошелся, разминая ноги…
— Ищите капитана?
Даже вздрогнул от неожиданности — молодой лейтенант, лыбится как начищенная медная монета, чуть ли не поедая глазами. Кивнул за спину:
— Рядом, в двух шагах. Его сотня с краю поля.
Вообще-то, не искал, но раз так…
Лагерь готовился к ночлегу. Рабы-бойцы сгружали с обоза дрова и одеяла, чуть ли не поштучно отсчитывая поленья — дрова в степи экономили. Пополнят, когда будет лес, но до леса еще топать и топать. Устанавливали треноги над кострами, подвешивали круглые казаны, расходились цепочки дозорных постов, зло покрикивали старшины. Муравейник — шум, гул, звон, суета.
Шагнул с дороги в полынь и прогулочным шагом побрел вдоль всего этого гомона, ощущая густую россыпь удивленно-недобрых глаз: чего бродишь?
Слышали про рабыню, сдуру вырванную из замкнутого круга? Может, желаете на мое место? Замуж за офицера?
С краю, отделившись от остальных на несколько шагов в поле, боец перематывает портянки. Здоровый широкоплечий, морщась при каждом движении — грязные лоскуты перемазаны кровью. Рядом на корточках товарищ, цокает и удрученно качает головой…
— Покажи, — предложил Енька, медленно приближаясь.
