Но один положительный момент все-таки выяснил — отвращения не было. Скорее, равнодушие. Де Ярд превзошел себя, умудрившись не вызвать у мальчишки неприязнь. Значит, можно привыкнуть. Как к работе.
Когда все закончилось, отвернулся и почти сразу заснул — прости, капитан, дни на редкость выматывающие. И ЭТО… для меня не такое выдающееся событие, как для тебя.
А де Ярд долго сидел за столом, поглядывая на спящего Еньку, и задумчиво тарабаня пальцами по столешнице: «Что же с тобой такое, девочка, а?»
Как ни старайся, но военного волка ты не провел, Енька. Настоящие чувства… не обманешь театром.
Поэтому на следующую ночь, как только собрался стянуть рубаху — его остановили:
— Я чувствую себя насильником, Тали, — мягко потрепал по щеке и вздернул ладонь, отсекая возражения. — Но повторим только тогда, когда сама этого захочешь, договорились? По-настоящему.
Енька закрыл рот. Что тут скажешь?
Все слова глупы.
В эту ночь долго лежал, вперившись в балдахин над головой. Супружеская рука покоилась на животе, но неприязнь не вызывала.
Как мужчины выживают, в подобных случаях? Идут к шлюхам?
И вот тут впервые ощутил что-то… Недовольство. Раздражение. Что такое, Енька? Неужели не все равно?
К черту.
— За что продали Бухру? — спросил вслух, разглядывая кисточки на драпировке.
Де Ярд не спал, сразу перевернулся на спину, вздохнул:
— За убийство.
Помолчали. Великан совсем не походил на убийцу.
— Кого?
— Сборщика налогов, — усмехнулся в темноте супруг.
Вот это уже не удивительно.
— Ну как убийство… — вдруг начал рассказывать капитан. — Треснул, в морду. Тот приписал пару нолей, в отчетной ведомости. А кулак у него… сама знаешь. У того и мозги выпрыгнули через макушку.
— Освободить никак нельзя? — без энтузиазма поинтересовался, заранее предполагая ответ. — За ратные заслуги, перед отечеством?
— Нет, — не удивил супруг. — У него осуждение, а не продажа, за какие-нибудь долги. Еще минимум три года до срока, только потом перейдет в обычные.
Енька замолчал. Понятно, выше головы не прыгнешь, с законами шутки плохи.
— Но мы можем… — де Ярд развернулся и подпер голову, задумчиво рисуя линию на его бедре. — Купить. Тебе. Я подумывал об этом. А через три года можешь дать вольную, если захочешь.
Енька даже поднял голову — серьезно? Не шутка?
Де Ярд, ты святой?!
Убить тебя некому!
— Когда придем в Гозбу, оформим у центуриона, — рассмеялся муж, падая на подушку.
С рассветом центурия выдвинулась в путь. Максимально пополнив запасы, ибо до Гозбы поселений больше не предвиделось — пятьдесят миль с гаком, за три дня.
Енька покачивался в своей повозке, вертя головой во все стороны — степь и степь. Насколько хватало глаз. Но уже другая — на козлах снова сидит Веррей. Заразу не уложить, сразу кричит: надоело, спина плоская, как стол! Рядом гремит железом Бухра, с какой-то необъяснимой преданностью поглядывая на Еньку…
Почему необъяснимой, Енька? Даром что ли был княгиней? Многие из тех, кто никогда не задирал голову, чувствуют в тебе что-то. И если ты к ним с теплотой… возвращают стократ больше.
Иногда появляется вторая половина, на своем скакуне. И каждое появление… уже вызывает улыбку. Он тебе приятен, Енька, признайся!
Знает многих из Ярдовской сотни, некоторых других офицеров. Конечно, отцы-командиры еще поглядыют как на простолюдинку, взлетевшую под небеса, но некоторые уже не против потрепать языком — в центурии женский контингент крайне ограничен. Правда, не великий любитель пустого трепа, но вокруг степь, и… откровенно смешило, как де Ярд злился, если возле телеги ошивались другие офицеры.
Все-таки есть что-то в тебе, Енька. Не безразличное, как должно бы быть мужику.
Когда-нибудь до тебя дойдет.
Мерим распахнул дверь и сбежал по ступенькам — в помещении с низким потолком не протолкнуться: господа, слуги, стража, армейцы… Народ оглядывается и расступается, открывая проход — Мелисса у себя на постели, обхватила ноги и качается, как маятник. Бледная, с растрепанными волосами…
— Ну? — присел рядом.
— Ей отрубят голову!! — с трудом выхрипнула ведьма, глядя горящими глазами. — Бац!! — с силой хлопнула кулаком по постели. — Топор… — зажмурилась, — большой, красный, в крови… — истерично затряслась: — а вокруг люди, много людей, огромная толпа людей…
— Где?! — нагнулся к ней Мерим.
— Не знаю… — тряслась, как в лихорадке ведунья, с закрытыми глазами. — Не знаю!! — по щекам побежали слезы.
Старый книжник выпрямился, пытаясь успокоиться. Тишина. Люди молча смотрят, сжав зубы. Злые глаза Брагги, хмурые Демиссона, Лиоля, офицеров. Заплаканные Рии, Весянки, Эры, Риши…
______________________________________________
— Красота, птички, а воздух… — пел от восторга Веррей, жмурясь от удовольствия, как кот на солнышке, — жить хочется, а?
Лесная дорога плавно изгибалась, с обоих сторон стеной поднимались деревья, шелестя листвой и наполняя воздух умопомрачительными запахами. Особый вкус, после долгой степи. Веррей и Бухра уже успели забыть, как выглядят настоящие деревья.
