Снова дорога всю ночь — Енька от тряски терял сознание. К утру лай уже слышался и слева, и справа. К обеду зажали со всех сторон, и в поле зрения появились железные шеренги, с выставленными копьями…
Финиш.
Вперед на лошади выехал офицер:
— Рабы — на колени, — голос привык приказывать. — Господа де Ярды — вперед, показать руки.
Бойцы выхватили клинки и с шумом бросились в бой — пытались геройски умереть на поле брани. Но опытные армейцы просто задавили железной массой и уложили в траву.
Конец.
Долгого изматывающего пути.
Надежд на будущее.
Енька не видел бесславного финиша, валяясь в носилках без памяти.
Телегу немилосердно трясло. Пришел в себя уже в клетке, пристегнутый кандалами к решетке. Зазвенел цепью и вскинулся, испуганно оглядываясь…
Мрачная картина. Длинный обоз, с клетками, по бокам плотная шеренге армейцев на лошадях, в железных кирасах. В клетях рабов не продохнуть, набиты чуть ли не на головы друг другу. У них, из уважения к статусу — только де Ярды. Потерянно уставилась в пол Ивейла, Беатрис обняла свободной рукой дочку, поблескивая мокрыми щеками. Паддис мрачно смотрит куда-то в сторону. У матери и Добрахха закрыты глаза. Все покачиваются, позвякивая цепями…
Понятно. Вопросов нет. Енька закрыл глаза…
Удивлен?
Нет, но… надежда, все-таки, была.
Конец.
Тряслись весь день, к ночи прибыли в Дригборт, небольшое поселение по дороге к Абстре. Пить и есть не давали…
— Твари! — не выдержала хозяйка, презрительно глядя на солдат. — Дайте напиться ребенку!
Пара бойцов переглянулась и исчезла. Через минуту клетку облепило человек десять зрителей, и сквозь прутья просунулась миска для собак, привязанная к палке, полная мутной жижи…
Девочка гордо отвернулась. Зрелища не получилось.
— Что происходит? — в поле зрения появился офицер, разглядывая непонятное столпотворение.
Твари мгновенно рассосались, миска с палкой упала на пол.
— Гвардалей, пить пленникам, — хмуро приказал лейтенант, догадавшись о причине. Потом вздохнул, и вытянул через решетку гнусное устройство:
— Простите чернь, господа. Никакого уважения.
Еще через минуту боец принес полное ведро чистой воды с половником, распахнул дверь и позволил всем напиться. И то слава богам…
Это был последний раз, когда им дали воду. На следующий день требование уже не возымело успеха.
— Не унижайтесь, — глухо попросил Добрахх. — Приговоренным не принято давать пищу и воду.
Енька стиснул зубы. Что-то об этом слышал, давно. Во-первых, во избежание отвратительного запаха из желудка при казни. Во-вторых — меньше мороки с походами в уборные…
Надо просто дождаться конца.
До Астра добирались еще два дня. Енька ослабел, обессиленно повиснув на цепях — в клети никто не разговаривал. Губы потрескались, горло пересохло. Все молчали, с закрытыми глазами, только Беатрис постоянно трясло, как от холода. Маленькая Грация тоже молчала, прижимаясь к маме, изредка поднимая голову и удивленно оглядываясь на остальных — ребенок все никак не мог поверить…
У самой столицы вдоль дороги встретили кресты. Высокие, просмоленные, пугая страшными абрисами на фоне солнца…
— Раз, два, три, четыре… — начала девочка.
— Не считай, радость моя, — остановила старшая леди, невыразимо глядя на малышку. — Двести сорок два. Они никогда не ошибаются.
Абстра впечатляла. Пограничный город, на самой границе — от улланских степей закрывала высокая городская стена сорока ярдов высотой. Две громоздкие квадратные башни, оббитые железом въездные ворота, три центурии регулярных войск. Вся сила имперской границы, потрясая железным кулаком…
Их встречали. У ворот уже бесновалась и улюлюкала городская толпа:
— Изменники!
— Отступники!
— Предатели!
— Бунтовщики!
Имперцы не любили Белую лилию, ровно как и всех, кто разными способами пытался освободить рабов. Горожанам нравилась спокойная безоблачная жизнь, когда весь тяжкий труд на плечах тех, кто не достоин уважения…
Рабы были, есть и будут. Созданы богами для того, чтобы облегчать жизнь замечательных граждан.
Солдаты с натугой пробивали проход среди запрудившего дорогу народа, чуть ли не поддевая пиками, или поднимая лошадей на дыбы… В Енькин лоб что-то ударило и потекло, оставляя смрадный запах… Потом еще. Неистовая масса наконец схлынула, освобождая дорогу, и забрасывая клетки тухлыми яйцами и гнилыми яблоками…
Добрые люди.
— То-овсь!!!
Сразу за воротами встречала развернутая центурия, ощетинившаяся копьями. Горожанами пришлось сдать в стороны, освобождая въездную площадь — яйца и гнилье уже не так метко попадало в клетку. На свободное пространство втягивался обоз, окруженный конными латниками…
Мать с отвращение вытирала лицо ладонью, звеня цепью. Ивейла стряхивала остатки с грязного подола, а Беатрис опять затрясло… Добрахх невозмутим, чуть ли не дремлет — воин есть воин. Трудно напугать. Енька хмуро огляделся…
Просторная площадь, окруженная волнующимся народом, за цепью бойцов. Рабов уже начали сгонять с клеток, прогоняя сквозь двойной строй солдат с палками, к ближайшему деревянному строению, похожему на амбар. Для удобства складирования, недалеко от въездных ворот. Решетчатая дверь распахнулась:
