— Ебруз просил… хрусть, хрум-хрум-хрум… у него сын, Кутц, — два ярда ростом, подковы гнет. Старая Байхам, помнишь Байхам? Внуку тридцать годков… Помнишь, кем приходится Байхам Абузе?
— Ваша милость, как не помнить? — теребила трясущейся рукой узелок мать.
— Стража! — потряс пальцем Сварз, предварительно облизав. — Это тебе не молотом в кузне махать… тьфу, — новый плевок, — каждый болван сможет.
— Вот, — женщина угодливо протянула подрагивающий узелок. — Вашей милости, за чин и спокойствие нашего города.
— Что там? — обрюзгший капитан высыпал на ладонь горсть золотых монет. — Это все? Ай-ай, Шейра, — укоризненно покачал головой, потом перегнулся через подлокотник и шумно высморкался на пол. — Твоему голопузому Брааззу на подштанники, что ли?
— Мы собирали много лет, — побежали слезы по морщинистым щекам — аккуратно вытерла их ладошкой. — Клянусь, Ваша милость! Столько же через год, мы соберем, поверьте!
— И еще столько же через два, — снова хрустнул огурцом Сварз, лениво отмахнувшись, — иди уже… Потесню совесть, по доброте своей… — тяжело вздохнул, — к неблагодарным…
Темнота щерилась и выла — растаяло мокрое рыло капитана Городеи, и вдруг замелькали пятна… головы, руки, ноги, части тел — веером разлетающиеся в темноту…
А потом стало легко.
Енька открыл глаза — вештица участливо поправила подушку.
— Мелисса? — приподнял голову и оглянулся — знакомая густогайская избушка, все на своих местах… — Снова приступ, да?
Сколько провалялся без памяти?
— Я могла не успеть, — укоризненно покачала головой ведунья. — Нельзя так рисковать, госпожа.
— Откуда ты… — начал Енька, но вспомнив, кем является Мелисса, — устало упал на подушку. — Ну да… — удивленно покачал головой. — Спасибо тебе.
Ведьма. Все сказано. Но только в том случае, если он ей дорог.
— Эх, госпожа… — вздохнула вештица. — Вы сами не понимаете, что творите.
Прозорливица смогла ощутить и успела приехать. Немыслимы пути-дороги.
— Я просто щепка, — грустно сказал Енька. — На реке…
— Все равно придется выбрать берег, — не согласилась ведьма, — и лучше рано, чем поздно.
Как его выбрать, Мелисса? Как?!
Енька отдыхал два дня. В Густогае сделал все, что можно, и даже больше. Теперь будет только мешать. Вот только радости почему-то никакой…
Пил укрепляющие отвары, приготовленные Мелиссой, жрал от пуза и спал. Набирался сил. Стараясь не обращать внимание на встревоженные лица Айшика и Бруллиса. Офицеры не дураки, второй случай и болвана заставит задуматься.
Уаллу все рассказал. И очень удивился реакции: «Ты еще думаешь? — поразился горец. — Полагаешь… — кивнул в сторону леса, — со зверями без тебя не справились бы? Или с уммами?» «Ты чертов горный олень…» — начал наливаться гневом Енька, но горец перебил: «Хочешь быть недо-бабой? Горбатым гуром? Зато махать мечом как Кромвальд? Думаешь, станут уважать? Жалость в спину — а не уважение…»
А ведь он прав — вздохнул Енька. Чертов олух.
И что тогда? Слабенькой беззащитной девочкой, пускающей слезки от обидных слов, и прячущейся за спины мужчин? Серьезно?! Как?!!
К черту. Голова как амбар, забитый прелой соломой. Никаких мыслей. Мелисса вынесла эпикриз: отдых. Полный. Покой мозгам, свежий воздух, солнце, хорошая деревенская жратва. Буры и козы. Пение птичек. Мычание коров.
Два дня обдумывал мысль, давно засевшую в голове. Когда одевался, шнуруя свою кожанку, за трапезным столом, любуясь на солнышко, и когда ложился в постель. В лес и к шахтам ведунья запретила. На третий день созрел и неожиданно объявил офицерам, что уезжает. Один. На неделю. Вештица велела отдыхать — вдали от человеческой грызни, возни и суеты. Пить отвары и жрать траву. Восстанавливать силы. Стража вытаращила глаза: какие отвары, какая трава? В замке нельзя? Почему одна? Но перечить все-таки не посмели — обеспокоенно удалились, глухо гомоня…
Через минуту в комнату влетела изумленная ведьма: «Ваше сиятельство?!!» Еньке пришлось напрячь все силы, чтобы убедить. И даже приказать. И упросить…
С Уаллом так не вышло. Уперся как роголоб: «Только со мной!» Пришлось повысить голос и объяснять на пальцах, что ассаец не оруженосец, как у де Броза. Не телохранитель. Не охранник. Для этого есть дружина. Поэтому — никакой ответственности за жизнь Еньки не несет. «Ты… — задумался, выбирая роль посолидней. — Аколит. Паралегал. Помощник. Понимаешь?» Судя по упрямо-хмурому взгляду — не проняло. «Ты должен выполнять мои приказы, правильно?» — вдруг спросил в лоб. И по мелькнувшему в глазах страху понял, что попал в точку…
Недалеко от таверны завернул в лес, спрыгнул с коня и, воровато оглянувшись, переоделся. Аккуратно расправил Мелиссин шугай, широкую крестьянскую юбку, набросил на голову платок. Шугай, конечно, великоват, но другого не было. Свое платье плотно упаковал в мешок и приторочил к седлу. Взял лошадь под уздцы и неторопливо двинулся к знакомому подворью…
Все как и прежде. Пара лошадей у коновязи, повозка с мешками у лабаза, распахнутые настежь двери конюшни. Знакомый мальчуган сгружает с телеги тяжеленные кули.
