На площади перед управой вся деревня. Тихо гомонит ошалелый народ, со страхом взирая на плотные шеренги всадников со всех сторон. 'Что происходит?' 'Говорят, чуть княжну не убили…' 'Что-о?! Здесь? Умом тронулся?' 'В Ачанке была сама ее светлость?!' 'Что ты мелешь, старый пень! Из ума выжил? Гвинц объявил, что деревня взбунтовалась!' 'Мы?! Когда?' 'Нас теперь убьют? Всех?' 'Тихо! Глядите…'
Из управы двое солдат аккуратно вынесли избитую девушку и принялись осторожно укладывать на повозке.
— Риша!!! — закричала матушка и дернулась к дочери, но несколько бойцов преградили путь. — Это моя дочь!!! Куда вы ее?!
Из-за угла показалась плотная группа офицеров — по толпе пролетела быстро наступающая тишина… Впереди всех знакомая девушка, в Ришином сарафане, на плечи наброшен княжеский мантель с ветвистым гербом. 'Матушка родненькая…' — тихо прошипел чей-то сип, в наступившей тишине. Люди всколыхнулись — вся деревня опустилась на колени…
— Ей лучше пока уехать, — попросила княжна мать, хмуро покосившись на то место, где убили Ичу. — Я заберу ее, можно?
Матушка шокировано смотрела. Потом растерянно кивнула…
Енька медленно прошелся по лицам крестьян. Бородатые, растерянные, огорошенные, потрясенные… Встретился глазами с кузнецом — тот не выдержал, опустил глаза. Вспомнил, что укрывал беглянку — за что вообще-то полагается каторга…
— Принимай деревню, — неожиданно приказал — тот в ответ вздернул непонимающее лицо. — Если справишься — на праздник летнего солнцестояния я возведу тебя в сквайры.
Кузнец ошалело открыл рот. Деревня потрясенно молчала. Дружинник подвел коня — Енька вскочил в седло и последний раз оглянулся сверху:
— Мир вашему дому…
— Пока, Веся! — закричала Юза, изо всех сил махая ручкой.
Мать побледнела. Отец с благородной бородкой пошел пятнами…
— Пока, зайка! — улыбнулся ей в ответ Енька, пришпоривая коня.
Крестьяне медленно поднимались с колен, очумело сквозь пыль провожая бесконечную колонну боевых всадников в латах, покидающих Ачанку…
— Семь золотых и сорок два серебряных, — казначей аккуратно выставил на стойке несколько столбиков имперских монет. — Далеко, ваша милость?
— Не дотянешься, — добродушно усмехнулся Добрах, смахивая монеты в кошель. — Старый ты сквалыжник, Дигу…
— Господа офицеры пьют, жрут, девок дерут, — обиделся седой цалмейстер. — А виноват Дигу? Нет бы покупную составить, или обещательную, как положено…
— Да ладно, — дружески хлопнул через стойку по плечу старого зануду. — Не поминай лихом, Диг, я буду тебя помнить.
— Эх, ваша милость… — заморгал глазами седой капрал.
Вышел на крыльцо и прищурился от солнца. Выбеленные казармы, плац, где трамбованная тысячами сапог земля давно превратилась в камень. Арсенал, трапезная, прачечная, складские амбары. Тишина. Все на дневных учениях. Только пара бойцов, методично шелестящих большими метлами. Армейская чистота и порядок. К горлу подкатила горечь — к черту…
Империя не прощала ошибок.
Добрах де Ярд был средним сыном лорд-сквайра обширного уезда восточной провинции Черг, отец имел награды от самого императора. Уважаемая семья. И как это случается у провинциальных аристократов, коль угораздило появиться на свет не первенцем — путь один — армия. Служба его императорскому величеству, карьера, имя, звание, жалованье. Что еще? В метрополии, при удаче, конечно, существовала вероятность получить должность при дворе какой-нибудь важной титулованной особы — герцога, князя, маркиза, или даже самого императора — а в провинции…
Диора не любит слез. Империя получила хороший хук — забыла про загорье на долгие годы. Чертов пес, взорвавший пушки… Или сучка? Ходили слухи, что там была девушка — часовые в темноте не разобрали…
Псы королевы Айхо вызывали оторопь. Панический ужас. Только за горами сохранилась та древняя магия, от самого Кромвальда — не оборвалась цепочка, передаваемая через рукоположение трех с седых времен…
Старое королевство. Богатое традициями и деньгами — взять хотя бы Айхонских князей, с их густыми лесами, заливными лугами и деревнями-земледельцами. «И зажравшимися высокомерными снобами», — добавили бы друзья-офицеры, но Добрах только усмехался — в Диоре снобов не меньше. Снобы везде, где есть вертикаль власти по рождению.
Тридцать лет назад восстание Белой лилии пошатнуло устои мироздания. В Семимирье загасили быстро, а вот в Диоре…
Добрах ненавидел рабов. Как и рабство в принципе. Не из-за наивных идей зачинателей бунта про гуманизм и мораль — из-за жизненного опыта. Когда людей ставят в скотское положение — большинство становятся скотами. Не по образу — по чувствам. Выжженные усадьбы и истерзанные трупы, которые оставляли за собой мятежники, поражали изуверством и ненавистью. Самые жестокие и циничные центурии в армии — тоже из рабов…
Нельзя лишать людей выбора. Нельзя ставить за черту.
Диора не любит слез. Добрах видел войны. Участвовал и в битве Трех королей, и в драке за Десну, и в Ясиндоле — хотя Ясиндол в послужном списке такой себе плюс…
Но смотреть на мертвые деревни так и не научился.
