Когда дачи гореть начали, на них даже никто и не подумал. На этих, с машинами, думать стали. Сначала погорел Чепурнов-алкаш. Ну, тут ничего удивительного: пьет же. Чепурнов-то выскочил, а домик сгорел, там еще труп потом нашли. Полицию вызвали, те сказали: убийство, голова, что ли, проломлена. Чепурнов божился, что просто пили, и все, головы не ломали. Неизвестно, что и как, Чепурнов долго не появлялся, потом участок свой продал. Потом сгорел Проскурин, с Иванычем раньше в одном цеху работали. На него ничего такого не подумаешь. Он потом к Иванычу зашел, рассказал, что, мол, странно как-то сгорело: Проскурин в город за продуктами поехал, электричество отключил, баню не топил, шашлыков не жарил. Приезжает – веранда сгорела. Главное, аккуратно так. Хорошо, говорит, баба в городе в это время была. А так, представь, если бы она одна, да с внуками еще. Через неделю приехал к Проскурину кто-то из города: дачу продай. Проскурин уперся, веранду еще свою взялся налаживать. Через пару недель на том краю Ситниковы погорели, но те говорили, что сами виноваты: дети кипятильником в бане баловались. Он висит на стене, они бегают, вилку в розетку воткнут и смотрят. Дымиться начинает – вытаскивают. Баня шаять у них начала. Дети, главное, в предбаннике стоят и кричат: «Ааа! Огонь! Огонь!» Жопы потом долго у них дымились. Но все равно, как-то много случайностей – за одно-то лето. Столько лет жили – никаких пожаров. Проскурин в итоге дачу продал, ему в следующем году сердце прооперировали – внаклон нельзя, тяжести нельзя. Новый хозяин завез туда лес, кирпич. И так все и лежит лет пять уже, что случилось – неизвестно. Шальные деньги, видимо: как пришли, так и ушли.
В последние годы брошенных участков стало много. Через две улицы Эля-бабушка дачу бросила: старая стала, здоровье никакое, детям с ее дачи ничего не нужно. Серега-многодетный через улицу перестали приезжать. То хоть приедут раз за лето, вишню, облепиху оберут. Что вот их участки не нужны никому? У Эльки уже не дом, а одни руины. У Сереги – сарай и заросли.
Да их-то детям с дачи много надо? Если мама на горбушечке привезет, то возьмут. Но у них работы много. У Леночки ребенок маленький: то болеет, то погода плохая, то едут куда-нибудь путешествовать. Раньше Леночка на даче и к экзаменам готовилась. Ягоду любила собирать. Бассейна не было, ей Иваныч ванну старую откуда-то притащил, отдраил, воды нальет. На крыше загорали. Ирина Сергеевна так боялась, что они эту крышу проломят. Но нет, Иваныч все предусмотрел. Один раз только, Леночка с друзьями сессию отмечали, куст крыжовника спалили – мангал близко поставили. Иваныч тогда ей всыпал словесно и матерно. Леночка обиделась, на дачу ездить перестала. Крыжовник на следующий год очухался, плодоносить стал – ягоды с маленькую помидоринку. Леночка тогда сказала: «Ну вот, а ты меня тогда ругал». Иваныч ответил: «Ну чо теперь-то».
Олюшка, вот она еще может приехать. Олюшке дача нравится. Олюшка – крепенькая такая всегда была, крестьянская. Это Леночка – чахлик невмерущий: в детстве болела часто, под глазами синё, ела плохо – все время в тарелке ковырялась: это буду, это не буду. Иваныч ее за это звал: «Гнилая интеллигенция». Ну, и вот. Леночка, она теперь интеллигенция, а младшая ее – такая же в тарелке копошунья. На нее посмотришь: вылитая Леночка в детстве – такая же дохленькая, вредненькая, под глазами также синё, и еще под носиком. Леночке говорю: проверь ей сердце да проверь.
Ирина Сергеевна, когда вышла на пенсию, стала по полгода на даче проводить. В город приезжает, только если Иванычу на работу надо, сутки-трое, фирму одну сторожит: ворота закрывает, за камерой следит. Не страшно ночью одному, в его-то возрасте? Говорит, не страшно. Ирина Сергеевна перевезла на дачу швейную машинку: когда урожая еще особо нет, шьет печворк – подушки, покрывала всякие из старого, благо, девки ей много вещей ненужных на дачу списывают. Дарит соседям – надо же чем-то на праздники поздравлять. Иваныч идет с конюховкой, Ирина Сергеевна – с накидушкой какой-нибудь.
