Газетчики взяли очередное интервью у профессора Людвига Комова, главы ОМИиА, и тот поделился с ними сенсационным открытием, связанным с загадочной субмариной. Подчиненные профессора выяснили, что их находка – живая! При этом они по-прежнему считали, что им предстал не какой-то неведомый науке обитатель глубин: металлическая обшивка, люки и механические плавники это исключали. Во время очередной попытки вскрыть люк субмарина издала настоящий животный рокот и на две трети забурилась в дно. К своему удивлению, ученые выяснили: то, что они изначально приняли за шесть носовых иллюминаторов, оказалось глазами этого поразительного гибрида существа и машины. Исследования продолжались…
– Болваны… – пробормотал Лоусон, достав из кармана и разгладив газетную вырезку из номера «Мизантрополиса» трехнедельной давности.
На фотографии было запечатлено полуобнаженное обезображенное тело мужчины, лежащее на полу какого-то склада. Голова бедолаги располагалась отдельно от тела и стояла на вершине нарисованного кровью мертвеца символа, похожего на букву из какого-то древнего, забытого языка. На груди мужчины было вырезано послание, которое никто так и не понял: все приняли его за какую-то тарабарщину. В прессе высказывалось предположение, что имеет место некое ритуальное убийство, за которым стоит маньяк-одиночка или культ фанатиков. Расследование и поиск убийцы зашли в тупик.
– Они так и не связали убийство этого Сэдуорта и появление субмарины, – под нос себе произнес констебль. – Не обратили внимания на даты. Тело обнаружили в Портах сразу после того, как субмарина прибыла. Любопытно, к чему все приведет. Если скоро не появятся новые трупы и все это заглохнет, как дедовский «Бэдфорд», то значит, я ничего не смыслю в странных делах.
Мистер Фиббс принес тарелку с запеченными кроличьими ножками и бутылочку «Понтабрюха», и Лоусон, не отрываясь от газеты, взялся за завтрак.
К его огорчению, больше в свежем номере «Мизантрополиса» не оказалось ничего заслуживающего внимания.
Расправившись с кроликом и горьким пойлом под этикеткой, на которой кого-то тошнило, констебль сложил газету и, оставив на столе оплату, направился к выходу. Теперь можно было и на службу идти.
Покинув паб, он, слегка пошатываясь, двинулся к выходу из тоннеля, где в дыму и смоге виднелись многочисленные вывески лавок Твидовой улицы.
Прочитанное в газете Лоусона пугало. Может, он был стар, может, как считали коллеги, из него и сыпалась пыль, но опыт подсказывал ему: грядет нечто действительно мерзкое. То, что затронет весь город. В последнее время все больше стало появляться новостей о похищениях, все больше заметок касались подпольных культов и извращенных ритуалов. Фанатики поднимали головы и вылезали из своих щелей. Все это намекало на то, что они что-то знают. Или чувствуют. Или… ждут?
Встревать Лоусон был не намерен. Да и что он сделает, списанный в утиль старый констебль из захолустного привокзального района? Он лучше других знал, каково это пытаться вразумить тех, кто не привык думать своей головой, или пытаться раскрыть глаза тем, кто не хочет или боится видеть. Они не верят, говорят, что он из ума выжил, зовут его вороной, каркающей беды. Нет уж, пусть все будет, как будет. Когда каждый день ешь один и тот же суп, в какой-то момент тот приедается, а он, Лотар Лоусон, за годы службы слишком много раз озвучивал им «Я же говорил…».
Старый констебль вышел из трамвайного тоннеля на Твидовую улицу и побрел по ней в сторону Дома-с-синей-крышей. Торопиться было некуда – его не хватятся, возможно даже, не заметят его отсутствия.
Пройдя мимо кафе «Омлетссс!», он глянул на другую сторону улицы, где в нише у сигнальной тумбы скучали Габбли и Доридж. Эти два хлыща вместо того, чтобы во все глаза выискивать кругом различные угрозы, скрывались за разворотами полуденной «Сплетни». Ни тот, ни другой и глазом не повели бы, пропади кто-то из них. «Д-об-УК», может, и встряхнуло сержантский состав, но прочие…
«Во что превратилась полиция за последние двадцать лет… Бестолочи, бездарности, тюфяки…» – с горечью думал Лоусон. Если бы вдруг Гоббин внезапно сошел с ума и поставил его на дело, бывшему сержанту некого было бы даже взять в свой отряд – разве что Уискера. Еще, вероятно, Дилби. Тот, правда, редкостный трус и простофиля, но что-то в нем есть – недаром он, единственный из всего личного состава, сунул нос в дело улицы Флоретт…
Констебль Лоусон ощутил вдруг знакомое жжение в спине, чуть выше поясницы, и внутренне напрягся.
Слежка?! Но кому нужно за ним следить? Гоббин приштопал к нему «хвост»? Вряд ли… Или это как-то связано с «Д-об-УК»? Те, кто охотились на констеблей, решили взять его, Лоусона, за жабры? Подумали, что он слишком легкая жертва, если разгуливает в одиночку?
