– Это лишнее. Терпеть не могу подобные прощания: они слишком отдают мелодраматизмом и сентиментальностью. К тому же он сейчас спит дома – в безопасности. Признаюсь, так тихо и спокойно там давно не было – подумываю, в будущем усыплять его почаще.
– Если вы вернетесь. И зачем я только послушался Бэнкса и встрял в это дрянное дело! Сейчас был бы дома, клеил новенькую модель паровоза! Эх, кажется, ей не суждено быть собранной и занять место на полке.
– Не знал, что вы коллекционируете модели паровозов.
– Потому что это не ваше собачье дело, доктор! – Кэб тряхнуло – видимо, колесо провалилось в ухаб на мостовой, и констебль выругался: – Проклятые колдобины!
Доктор внезапно подобрался, повернул голову, словно к чему-то прислушиваясь.
– Вы чего? – удивленно уставился на него Хоппер.
Доктор Доу приставил палец к губам и указал за спину.
Констебль понял без слов: к кебу, в котором они ехали, прицепилась «пиявка».
***
Колесо ухнуло в выбоину на мостовой, и экипаж подпрыгнул.
– Да чтоб тебя, Бричер! – рявкнул старший сержант Гоббин.
– Простите, сэр, – повинился сидящий спереди за рычагами констебль. – Это все мостовая…
– Заткнись! За годы, что ты возишь меня домой, можно было запомнить все ухабы!
– Сэр, это новая выбоина – утром ее не было, чем хотите клянусь! Город разваливается.
– Это ты разваливаешься, Бричер! Веди эту колымагу ровнее, или я тебя заменю!
– Слушаюсь, сэр. Ровнее, сэр…
Гоббин снова повернулся к окну, но не увидел ни улицы, по которой ползла эта дрянная дымная консервная банка, ни снующих по тротуарам прохожих. За грязным стеклом в вечерней темноте будто плавились огоньки фонарей, истекая рыжим светом и расплываясь в тусклую грязную гадость.
Мыслями старший сержант был все еще в Доме-с-синей-крышей, который покинул каких-то двадцать минут назад.
Дело зашло в тупик. Кто бы сомневался! Ни одной стоящей зацепки по «Д-об-УК»! Ни одного избитого стонущего бродяги в «собачнике», ни одной улики, ни одного, даже одноглазого полуглухого свидетеля. Ни-че-да-провались-оно-все-пропадом-го!
Поставленный на это дело тупица Кручинс недоговаривал. Да где там?! Он врал, даже не краснея! Гоббин знал, что этот обрюзгший студень что-то выяснил, и его липкие разваливающиеся, как промокший сэндвич, отговорки вызывали лишь больше подозрений. Хуже всего, что Пайпс, который был приклеен к Кручинсу специально, чтобы тут же доносить о любых подвижках в деле, ничего внятного сказать не может. «Были зацепки, но они оказались пшиком».
Кручинс был испуган чем-то. Его трясущиеся ручонки и бегающие глазки не давали в этом усомниться. Что же он такое нашел?
Еще и Бэнкс молчит, будто воды в рот набрал. Этот тупоголовый толстяк сразу, как очнулся, спросил о Хоппере и, когда узнал, что тот исчез, решил состроить свинью и заткнулся. Ни угрозы, ни увещевания результатов не дали.
Четверо убиты, один ранен, еще один пропал. И это еще не конец. Полиция Тремпл-Толл похожа на поджаренного молнией доходягу. Судья Сомм требует результатов, но где же их взять, эти проклятые результаты, когда все кругом заткнули рты кляпами!
Личные встречи старшего сержанта с Мерриком, Бёрнсом и Мамашей Догвилль, на которые Гоббин возлагал особые надежды, тоже ничего не дали. Ни главарь банды Синих Платков, ни главарь Свечников, ни главарша Догвиллей не смогли пролить хоть какой-то свет на «Д-об-УК». Единственное, в чем он убедился, так это в том, что шушерники не имеют к нему никакого отношения…
Окончательно и без того выпотрошенное настроение старшего сержанта добил и присыпал землей старик Лоусон. Заявился после обеда, весь день ухмылялся и постоянно что-то шептал. В общем, действовал на нервы больше обычного.
Сержант Гоббин в ярости сжал кулаки: его окружали сплошные ничтожества, порой выносить их заскорузлую тупость, сочащееся изо ртов невежество и лизоблюдство было невероятно сложно.
Неприятнее всего было осознавать, что он своими руками вылепил нынешнюю полицию. Он много лет выстраивал этот механизм, выбивал инакомыслие и искоренял зачатки здравого смысла, потворствовал праздности и недалекости.
Ведь именно он произвел негласное, но оттого не менее вещественное разделение констеблей на «громил» и «увальней». Тупоголовым громилам не приходило в головы задавать вопросы или бунтовать. Увальни были слишком ленивы и нерасторопны, чтобы активничать или хотя бы даже подумать о том, чтобы начать взбираться по карьерной лестнице – они лестницы в принципе не жаловали.
До недавнего времени этот порядок целиком и полностью Гоббина устраивал и собственное положение самой злой и языкастой жабы в этом болоте ему нравилась, но потом что-то с городом стряслось. Он не мог понять, что именно, но Тремпл-Толл изменился. Стали происходить события, которые требовали выдержки, реакции, расторопности и ума. Началось все с туманного шквала…
Сперва был Черный Мотылек, на которого он не то чтобы обратил особое внимание, но затем… Мерзости стали попадать на его стойку одна за другой. Ограбление банка, «Д-об-УК», резня на улице Флоретт.
