Гоббин отступил на шаг от двери и почти вжимаясь в глухую серую стену, беззвучно двинулся вдоль нее. Дойдя до старого чистильного шкафа, вросшего за годы в его дом, он выбрал на связке ключ, которым надеялся никогда не воспользоваться, отпер замок и нырнул в чистильный шкаф. Прежде, чем открыть дверь потайного хода, Гоббин достал из кармана свой девятизарядный «догг» и взвел курок.
«Они думают, что устроили засаду? Что ж, они ошибаются. Эти мрази сами загнали себя в ловушку…»
Держа наготове револьвер, старший сержант Гоббин повернул ручку и вошел в гардероб своей гостиной.
Он был собран и напряжен, все его нервы будто намотались на катушку.
Неожиданно Гоббин получил ответ на свой вопрос.
«Кто следующий?»
Все указывало на то, что следующим был он.
Труба теплая. Труба хорошая…
Шнырр Шнорринг любил теплые трубы, рядом с ними он неизменно находил небольшой островок уюта и спокойствия в этом промозглом сыром городе – у труб он согревался, да и в целом проводил почти все свободное время.
Чаще всего люди рождаются из женщин, но Шнырр Шнорринг предпочитал думать, что его однажды родила одна из городских труб. Как-то он выбрался из одной, огляделся и взвыл, как и любой новорожденный ребенок, от того зрелища, что ему открылось. А кто бы не взвыл, выбравшись из трубы и обнаружив, что оказался в Саквояжне: кругом грязь, ржавчина, обветшание, кашель, злобные взгляды.
Учитывая, что у Шнырра Шнорринга до появления в привокзальном районе Габена была совершенно другая жизнь, сравнение с рождением (вторым) казалось ему самому вполне подходящим. Все, что было до этого, осталось будто где-то в полузабытом сне после пробуждения.
Тогда Шнырр еще ничего не знал о теплых трубах, мерз на ветру, мок под дождем и чувствовал себя потерянным. Что ж, он нашел себя довольно быстро. В первую очередь ему требовалось обустроиться и найти хоть какое-то подобие якоря, чтобы шторм бурной уличной жизни не размазал его о скалы Саквояжной «доброжелательности». Он принялся искать закуток, но вскоре понял, что в Тремпл-Толл мало никем не занятых чердаков и подвалов. В какой-то момент он даже присмотрел себе неплохую собачью будку, но ее владелец оказался не особо гостеприимным. Так Шнырр получил свои первые собачьи укусы и ценный урок: есть места, куда лучше не соваться. В итоге он пришел к тому, с чего начал – вернулся к трубе.
Это был довольно вместительный перекрытый наглухо отросток старого паропровода. В нем было тепло и сухо, правда и обитатель там имелся. Старая злобная крыса была размером со вставшего на четвереньки человека, но Шнырр одолел ее хитростью: подкормил тухлым мясом, добытым на Рынке-в-сером-колодце, не забыв как следует приправить его крысиным ядом. Наконец крыса издохла, и Шнырр получил в наследство ее нору.
Началось обустройство логова: Шнырр натаскал в свою трубу то, без чего неуважающий себя джентльмен не может обойтись: пустые мешки, сушившуюся на веревках женскую одежду (набить эти мешки), керосинку с битым плафоном, раздобыл даже часы с кукушкой (кукушка ему вскоре надоела, и он выломал ее из «гнезда»). Попутно он сошкрябал ржавчину с петель и вентиля большой круглой заслонки – и так у него появилась дверь.
Устроившись с неким подобием комфорта, новый уличный житель взялся за работу: голодать он не привык, а кусочки чего-то съестного были в Саквояжне повсюду – только схвати их. Его руки тянулись ко всему, что плохо лежит, неуверенно стоит и сомнительно висит – пригодилась старая привычка подворовывать у родственников.
Стоит отметить, что характер его нисколько не изменился после того, как он был изгнан из дома. Прежде Шнырр (тогда его звали иначе) точно также с первого нюха улавливал угрозы от сильных и страхи слабых. Во вчерашней жизни он выстилался перед отцом и матерью, стравливал дядюшек и тетушек, третировал братьев, сестер и кузенов с кузинами, подставлял племянников и племянниц. Для него все люди делились лишь на два типа: «господа хорошие» и «пустышки». Шнырр ловко устраивал свою выгоду во всем – будучи мелочным, он и выгоду получал незначительную, ведь на большие дела его фантазии не хватало. Его презирали и ненавидели, с его появлением лица кривились в оскомине, а присутствовавшие в комнате тут же пытались покинуть ее как можно скорее.
Ничего не поменялось. Разве что комнат никаких больше не было.
Оказавшись выброшенным в город без пенни в кармане, Шнырр быстро смекнул, что улица не отличается от высшего общества, к которому он был причастен благодаря фамилии. Он стал частью улицы: теперь констебли играли роль властных родителей, с которыми стоит вести себя предельно осторожно, лавочники и клерки заменили собой дядюшек, а уличные мальчишки – племянников. Именно последние мелкие негодяи и придумали ему прозвище, которое, к его досаде, прижилось.
А потом у него появилась работа.
