Лоусон не так давно выудил из своей пыльной памяти название, которое прочно поселилось в голове старшего сержанта: категория ГПА. Город под атакой. Но сейчас Гоббин ощущал под атакой себя самого.
«Что-то зачастили все эти угрозы, – думал он, незряче уставившись в окно экипажа. – И такое чувство, что их будет все больше…»
Гоббин мысленно вернулся к текущему делу. Убийства констеблей… серия убийств… В городе орудовал маньяк – несомненно, его вела месть. Черствую душу старшего сержанта бередило ощущение, что это не просто насмешка, не просто плевок в лицо полиции. Это личное. Как, впрочем, и любая месть.
Хуже всего, что остановить этого маньяка не мог никто, ведь кругом тщательно отобранные и выученные никчемности.
И все же был один человек, который мог его разыскать. На полицейской площади все чаще стали раздаваться шепотки: «Нам нужен Мэйхью…», «Мэйхью разберется…», «У Мэйхью самый острый нюх во всем Габене…» До недавнего времени эти голоса были тихими и робкими, но после нападения на Бэнкса и исчезновения Хоппера они зазвучали увереннее.
Уже в который раз за последнюю неделю Гоббин отогнал от себя мысль вернуть Мэйхью. Но нет, он не может этого сделать, ведь лично приложил столько усилий, чтобы устранить единственную для себя угрозу в Доме-с-синей-крышей. Восстановить в должности и вернуть полномочия полицейскому сыщику было бы равнозначно признать собственное бессилие. Впрочем, убийства констеблей продолжатся, и вопрос, когда он велит привести Мэйхью – это лишь вопрос его изо дня в день подтачиваемой гордости. Что ж, гордость Гоббина уже выглядела, как огрызок дверного ключа, обглоданного гремлинами.
«Особое положение не может продолжаться вечно, – он это понимал. – Тайну не удержать в кулаке – она уже просачивается между пальцами. Трилби роет носом землю, прочие газетные крысы не отстают. Да и среди мундирников уже идет отчетливая рябь. Вот-вот начнется ропот. Несмотря на запрет, эти идиоты все равно расхаживают по-одиночке и тайком пробираются в «Колокол и Шар». Скоро появится новый труп, и возникает вопрос: кто следующий?»
Гоббину вспомнилась угроза судьи Сомма: «Еще один дохлый констебль, сержант, – и я вызываю в эту дыру пару десятков мундиров из Старого центра!»
Подобное было не просто нежелательно – недопустимо! Меньше всего Гоббин хотел, чтобы по его району расхаживали чужие полицейские. Да, они, возможно, даже схватят убийцу и затем вернутся к себе, за канал Мух, но что они оставят здесь? Доказательство того, что он, Гоббин, потерял хватку.
«Пора вернуть Мэйхью. Его возвращение неизбежно..»
Гоббин так громко заскрипел зубами, что констебль Бричер даже повернул голову:
– Вы что-то сказали, сэр?
– Я сказал: сколько можно волочиться, каракатица? Когда мы уже прибудем на место?
Констебль подвел экипаж к обочине и потянул на себя рычаг.
– Прибыли, сэр.
Гоббин выглянул в окно. И правда – они остановились у его дома.
– Будут какие-то распоряжения, сэр?
– Утром, чтоб был на месте вовремя. Только попробуй еще раз опоздать, как сегодня.
– Сэр, я не виноват: вы же знаете, жена рожала и я должен был…
– Плевать, Бричер! – перебил старший сержант. – К тому же у тебя родилась девчонка – не особо важный повод опаздывать на службу.
Не прибавив ни слова, Гоббин покинул экипаж и, дождавшись, когда тот отъедет, направился к дому.
Вязкая вечерняя сырость оседала на лице старшего сержанта мелкой моросью, поднявшийся ветер прошелся по его черным с проседью волосам.
Гоббин привычно бросил взгляд по сторонам. Никого. Хмурая аллея – не особо людное место, и отчасти поэтому он выбрал ее, когда искал укромное место в Саквояжне. Здесь никому ни до чего нет дела, соседи не подслушивают, не подглядывают и – что важнее! – не сплетничают. Праздно прогуливающихся на этом бульваре не встретишь. Немногословность местных приказчиков в лавках также устраивала старшего сержанта, как и то, что на их дверях не было раздражающих колокольчиков.
И все же Гоббин не терял бдительности. Бросив несколько быстрых взглядов на темные окна ближайших домов, он убедился, что за ним не наблюдают. Затем быстро преодолел дорожку, засыпанную опавшими дубовыми листьями, и подошел к двери своего дома.
Гоббин уже достал было из кармана мундира связку ключей, нащупал первый и… замер, так и не поднеся его к замочной скважине.
Проклятье!
Фонарь над входом не горел.
Тело охватило оцепенение, по спине прошел холодок.
Старший сержант мгновенно понял, что происходит. Его сигнальная система сообщала: кто-то проник в дом. Если фонарь не горит, значит, дверь открывали.
«Они пришли за мной, – голову прорезала трещина мысли. – Все же явились…»
Непроизвольно он схватился за левую манжету мундира. Запястье отдалось полузабытой болью.
«Они поджидают меня внутри! Устроили засаду! Но как они проникли в дом? Это невозможно!»
