Впрочем, с каким бы Хоппер пренебрежением ни относился к Леопольду Пруддсу, трубачу из Погребального оркестра Пруддса, он ни на мгновение не забывал, что тот спас жизнь его сестре.
Да, Хоппер гонял этого нескладного странного паренька, грозился, что лично вздернет его на фонаре, если тот хотя бы приблизится к его сестре, но это скорее в шутку и для порядка – чтобы не расслаблялся сильно. Несмотря ни на что Хоппер дураком не был и понимал, что даже он не в силах встать преградой перед тем, что называл «Настоящей любовью, скрепленной спасенной жизнью и общими приключениями». Более того, он искренне надеялся, что и некая мисс однажды попадет в беду, и он, Хоппер, ее спасет. Но пока что не везло: ту мисс беды обходили стороной – он регулярно проверял. Ну а Лиззи… вряд ли бы он смог ей запретить любить этого Леопольда – скорее это она запретит ему что-либо ей запрещать.
«Надеюсь, Лиззи не станет делать глупости, пока меня нет. Особенно, когда прочитает письмо…»
Хоппер отошел от окна и, вернувшись к гардеробу, передвинул покосившуюся дверцу с зеркалом.
Лиззи не знает, что ее брат дома, думает, что он, как ему и положено, на службе – стоит на посту у вокзальной тумбы. Тогда как Хоппер улучил момент между тем, как она ушла в бакалейную лавку, а затем вернулась, и незамеченным пробрался домой. О нет, он не собирался прятаться, на уме у него было кое-что другое.
Хоппер бросил взгляд в зеркало – на кровати лежала его форма. Покрытая грязью, окровавленная. Там же стоял и его шлем. Сейчас они ему не пригодятся.
Он окинул взглядом свое отражение. Привычный мундир и форменные штаны заменил темно-серый костюм, шею слегка сдавливал кривобоко повязанный галстук. И тем не менее это было еще не все.
Выдвинув боковой ящик, Хоппер достал оттуда шкатулку. Щелкнул замочек, и здоровенные пальцы осторожно извлекли из шкатулки конвертик с надписью
– Ваше время пришло, – дрожащим от волнения голосом сказал Хоппер. Кто бы знал, как долго он ждал этого момента.
Из конвертика констебль достал аккуратные миниатюрные усики с подкрученными кончиками и небольшую баночку с кисточкой.
Откупорив баночку, он макнул в нее кисточку и быстро промазал кожу над верхней губой, после чего приладил усы.
– Да чтоб меня!
Усы сели криво. Хоппер попытался их выровнять, но не тут-то было: клей схватился меньше, чем за мгновение.
В таком виде идти было решительно невозможно, и он потянул усы в попытке их оторвать.
– А-ой-ай-я-я-я-яй!
В глазах на миг потемнело от боли и жжения, но усы отклеились. Сделав пару глубоких вздохов, Хоппер попробовал еще раз. Снова промазав кожу под носом клеем, он пристроил усы. На этот раз все вышло, если не сказать – удалось на славу… Хотя почему не сказать?
– Удалось на славу! – воскликнул Хоппер, осматривая себя в зеркале, вертя головой туда и обратно, пытаясь разглядеть по очереди оба собственных профиля. – Ну что за красавчик! Кто бы знал, что усы мне так идут! Хотя я всегда знал! Это же очевидно! Теперь меня ни одна собака и ни один глазастый мальчишка не узнает!
Хоппер прищурился, ухмыльнулся уголком губы и процедил:
– Мистер Бёр… кхм… кхе-кхе…
Голос не подходил – он был слишком
– Мистер Бёрджес. Кенгуриан Бёрджес, ша́кара. Странное имя, сэр? Так уж назвала меня матушка. Чем занимаюсь? Бывший паровозник, водил «Дагербру»: спаренный котел, рельефы на тендере – зверь-машина. Вышел в отставку, шакара. У меня дела в городе. Какие дела? Вас они не касаются, сэр. Шакара…
К старому, с любовью придуманному имени добавилось немного вымышленной предыстории. В воображении Хоппера Кенгуриан Бёрджес был знатоком своего дела, хранил парочку мрачных секретов (придумать потом), был любимцем дам (но не всех, а только особо привлекательных и знающих устройство паровоза) и обладал скрытым (глубоко, но не очень) потенциалом, который многих бы удивил. Характера Кенгуриан Бёрджес меланхоличного, но лучше его не злить, насмешек над собой он не выносит, в картах шулерить не позволяет, терпеть не может фликов. Имеет вредные привычки (ухлестывает за рыжими красотками всех оттенков и ставит локти на стол во время еды), при этом обожает печеные груши и в речи применяет слово-паразит собственного изобретения – «шакара».
Столь продуманное инкогнито, сдобренное шикарными усами, не разоблачит ни один шпик…
Ударили каминные часы, и Хоппер дернулся от неожиданности.
– Время не ждет, – напомнил он себе, и настроение мгновенно вернулось в черный мрачный колодец. – Они могут заявиться сюда в любой момент. На самом деле странно, что они до сих пор никого ко мне не отправили.
Подобного Хоппер хотел бы избежать, ведь не для того он сбежал от тумбы Хоуни, чтобы потом попасться дома и отправиться на Полицейскую площадь в сопровождении сержанта Кручинса и остальных.
