Он знал, что как только появятся коллеги, осуществить задуманное ему не дадут. Гоббин тут же его где-то запрет, устроит допрос и откажется отпускать, пока дело не будет закрыто. И тогда придется все рассказать, отдать улики и просто ждать… Нет уж, не сегодня!
Хоппер надел пальто и натянул на голову котелок. А потом принялся торопливо собирать мешок.
К сборам он подошел с особым тщанием, ведь от них зависела его жизнь. В мешок отправились: все добытые улики, веревка, пара ножей, бинокль, фонарь, бутылка с керосином для него, карта Габена, блокнот Бэнкса и каминные часы. Подумав, Хоппер сбегал в комнату сестры и стащил каминные часы оттуда (на всякий случай). После чего проверил патроны в старом отцовском револьвере.
Взвалив на плечо мешок и подойдя к двери, Хоппер оглянулся напоследок. Бросил тоскливый взгляд на шесть коллекционных паровозиков на полке, перевел его на свой мундир, на котором лежал конверт, подписанный:
В письме он, не вдаваясь в подробности, сообщал сестре, что с ним все в порядке и что пропадет на пару дней (Хоппер очень надеялся, что так и будет), выдал ей инструкции, что говорить сержанту Кручинсу или прочим констеблям, которые придут, клятвенно заверял, что все будет хорошо.
Тяжко вздохнув, Хоппер закрыл дверь.
Будет ли все хорошо? Он очень в этом сомневался…
…Тремпл-Толл жил своей привычной привокзальной жизнью и, казалось, не замечал, что у него глубоко под кожей появилась зияющая червоточина, из которой течет кровь вперемешку с чернилами.
Как всегда, воняли дымом из труб экипажи, лязгали автоматоны, а прохожие, посматривая на часы, торопились, толкались, переругивались, жаловались и причитали. Все, как и накануне. И только городские констебли отличались от себя же вчерашних. Исподлобья глядя на жителей Саквояжни, они высматривали любой намек на угрозу. В первую очередь угрозу своим спрятанным под мундиры шкуркам, ну а угрозы личному достоинству, включая недружелюбные взгляды и в какой-то момент даже прозвучавшее слово на букву «ф», они пока предпочли игнорировать, справедливо расставив приоритеты. Шкурка дороже гордости.
Когда мимо одной из сигнальных тумб прошел усатый здоровяк в темно-сером пальто, котелке и с мешком на плече, служители закона окинули его подозрительными взглядами, но останавливать не стали. Ну а тот поморщился и незаметно показал им «чайку». Фликов Кенгуриан Бёрджес не любил, о чем едва не забыл, поравнявшись с Флитвудом и Грампи и убедившись, что они его не узнали.
Мистер Бёрджес быстро шел в сторону канала по улице Файни, мимо кирпичной стены пожарной части Тремпл-Толл. Грубо перебинтованная кисть саднила, но он старался о ней не думать. Вместо этого думал о том, как там Бэнкс.
Бедный толстяк, ну и досталось же ему. Если он выживет и его окончательно не прикончат в Больнице Странных Болезней, то он, вне всякого сомнения, совсем истончится и похудеет от переживаний и прочих нервов. Прежним он точно не будет…
На душе у Кенгуриана Бёрджеса скребли кошки: «А может, я должен был остаться там, с Бэнксом, вместо того, чтобы сбегать, переодеваться и бросаться в неизвестность?»
Хотелось думать, что он сделал правильный выбор, но что-то подсказывало: это худший выбор из возможных. И тем не менее мистер Бёрджес понимал, что, если бы он остался, Гоббин отыгрался бы на нем за все. И дело не ограничилось бы всего лишь задержанием до выяснения обстоятельств происшествия. О расследовании, как и о повышении, можно было бы забыть.
«На моем месте Бэнкс поступил бы точно так же, – убеждал себя мистер Бёрджес. – Он ни за что не остановился бы…»
Переодетый констебль считал, что мерзавцы должны поплатиться за то, что сделали. Но не это главное. Бэнкс должен получить повышение и самокат. А для этого требовалось провести расследование до конца: мало было изловить поодиночке маленьких монстров, недостаточно просто схватить няню. Ведь даже если бы это и удалось, все равно оставались бы Удильщик и тот, на кого он работает. И Бёрджес решил зайти с другого конца – пройти по ниточке к самому началу, прибытию няни в Габен. Ниточка незримо ползла по улице Файни, тянулась к каналу Брилли-Моу и дальше.
Пожарная часть осталась за спиной, и Кенгуриан Бёрджес двинулся вдоль нависающих над тротуаром дубов сквера Альберты. В какой-то момент он оказался у большого заброшенного особняка с некогда лиловой черепицей и фигурными флюгерами. На вывеске над дверью значилось:
