Вернулся в подвальчик Сэмми поздно, после полуночи. Выглядел он весьма довольным собой и при этом сытым. Винки сразу же почувствовал исходящий от него запах сосиски (он мог этот запах учуять за милю). Хуже всего было даже не то, что Сэмми не поделился с Винки сосиской (а они всегда делились друг с другом), а то, что он заявил, что никакую сосиску, мол, не ел, и как-то странно потупился, словно его приволокли в суд. На вопросы о том, где он был и что делал, Сэмми отвечать отказался, а в итоге и вовсе окрысился и заявил: «Не твоего ума дела, где я был! Ты мне не брат, малышня! И вообще спи давай, пока нос не прищемил!»
Винки был поражен. Друга словно подменили. Он никогда прежде так не говорил и не обзывался малышней. Было ясно: Сэмми что-то скрывает. Будто бы то, чего стыдится.
На этом странности не закончились: перед сном Сэмми в свете керосиновой лампы что-то записал на клочок бумажки. При этом он приговаривал себе под нос: «Это тебе за то, что ударил меня дубинкой…», «А тебе это за то, что натравил на меня своего гадкого пса…», «Не стоило вам двоим обдавать меня грязной водой из лужи…»
Винки не понимал, что это значит и к кому Сэмми обращается, но спрашивать не решился.
Утром тот ушел в редакцию за газетами. Перед этим Винки пытался с ним поговорить, но Сэмми отреагировал еще хуже, чем ночью: пригрозил, что если Винки будет лезть с вопросами, то сломает ему «его гадскую левую руку».
Это было так обидно, что Винки едва не расплакался. Уж от Сэмми он такого не ожидал. С этой обидой Винки и направился на станцию, где и взялся за работу, а потом была встреча с Шноррингом…
Из мрачных мыслей его вывел шорох.
Угольная куча шевельнулась, посыпались-покатились вниз потревоженные угольки. Мальчику показалось, что в ней кто-то прячется.
– Паровозник? – раздраженно произнес Винки. – Я же велел тебе не соваться в сарайчик!
Раздался шепот, и Винки, отпрянув от кучи и едва не выронив совок, распахнул рот.
«Кобольд! – испуганно подумал он. – Угольный кобольд!»
Винки никогда не видел кобольдов, но много о них слышал. Кебмены поговаривали, что они во множестве обитают поблизости пакгаузов, запасных и ремонтных веток железной дороги. И вот – один из них пробрался на станцию кебов!
– Ми… мистер Боури… – тихонько позвал Винки, но ответом ему был взрыв хохота под часами. Кебмены не слышали.
На куче больше никто не шевелился, словно кобольд испугался, а затем раздалось негромкое:
– Не зовьи йих…
Говорил точно не кобольд – и верно: угли на вершине кучи вдруг посыпались вниз настоящей волной, и наружу выбралось худющее существо с взъерошенными курчавыми волосами.
На Винки глядел смуглый мальчишка в черной от сажи вязаной кофте и таких же вязаных штанах. Он весь походил на один большой кусок угля, и лишь два карих глаза ярко блестели, как огоньки ламп.
Это был Вакса – один из Сироток с Чемоданной площади. В отличие от Винки и прочих Сироток, Вакса в Габене не родился и прибыл сюда откуда-то из жарких стран, где водятся обезьяны. Сам он говорил, что потерялся в вокзальной толпе и родители не стали его искать, но ходили слухи, что на самом деле привезли его в клетке и ему удалось сбежать.
Свое прозвище Вакса получил за цвет кожи, которая напоминала средство для чистки башмаков.
– Привет, Вакса, – поздоровался Винки. – Что ты здесь делаешь?
Вакса бросил осторожный взгляд на обедающих неподалеку кебменов (Сироткам появляться на станции запрещалось) и хмуро посмотрел на Винки.
– Он зовьет тьебя, Вьинки, – сказал Вакса со своим смешным акцентом.
Винки отступил на шаг.
– Что? Меня? Зачем я ему понадобился?
– Он сам тьебе расскажет.
– Но я очень занят! Мне нужно наполнить мешки и еще много чего…
Вакса слез с кучи и, неодобрительно зыркнув на Винки, пробурчал:
– Тьебе лучше пойти со мной. Ты знаешь, что его не стоит зльить. Идьи за мной, Вьинки.
Не прибавив ни слова, Вакса шмыгнул в дверь сарайчика и направился к выезду со станции.
Винки глянул на мистера Боури. Тот ничего не замечал, смеясь над какой-то шуткой мистера Граппи. Выхода не оставалось, и, сорвав с рук рукавицы, мальчик воткнул совок в кучу угля и бегом последовал за Ваксой.
Вакса шел крадучись вдоль стены дома. Когда рядом появлялись прохожие, он вжимался в фонарные столбы, постоянно вглядывался в туман, да и вообще вел себя подозрительно. Как будто чего-то боялся.
– Что творится, Вакса? – спросил Винки.
– Он сам тьебе расскажет, – повторил смуглый мальчишка.
«Ну что за странный день?! Сплошные тайны!» – подумал Винки, но больше задавать вопросов не стал. Меньше всего он хотел сейчас идти туда, куда вел его Вакса, но при этом знал: злить того, кто его дожидался, и правда не стоило.
Так они добрались до толстой афишной тумбы. Оглядевшись по сторонам, Вакса отодвинул уголок почти полностью выцветшей афиши пьесы «Лисьи Проделки», просунул под нее руку и, нащупав там рычаг, потянул.
Тут же открылась спрятанная до того и сплошь обклеенная плакатами дверка. За ней темнела винтовая лестница, ведущая под землю.
