Хопперу ничего не оставалось – очередного взыскания он боялся больше смерти, да и риск пропасть в тумане оценил, как неприемлемо высокий. Лишь спустя пару пройденных кварталов, до него дошло, что Бэнкс его провел и увязываться за толстяком не нужно было: сам Бэнкс также не мог разгуливать в одиночку. Но было поздно. К досаде Хоппера, до окончания расследования, он намертво приклеен к напарнику – куда Бэнкс, туда и Хоппер.
– Я в толк не возьму, почему ты вообще решил заняться поисками Доббса, – сказал Хоппер. – Вы же с ним не особо ладили. Помню, как он назвал тебя Протухшим Студнем.
Бэнкс разгрыз особо крепкий каштан и ответил:
– Ты так ничего и не понял, да? Плевать мне на Доббса. «Д-об-ИК» – дельце необычное. Гоббин сам не свой. Все стоят на ушах. Как думаешь, кто тут же станет героями дня, когда отыщет пропавших? Это наш шанс проявить себя и…
– Не продолжай.
– А вот и продолжу. Повышение, Хоппер. И новенькие паровые самокаты, о которых мы всегда мечтали. Все это нас ждет там, где сейчас Доббс и остальные. Это тебе не какой-то дурацкий Черный Мотылек и даже не похищенный миллион. На этот раз мы точно справимся – мое чутье меня не обманывает.
Хоппер тяжко вздохнул.
– Не придется нырять в канал?
Бэнкс широко улыбнулся – все его зубы были в золе от каштанов.
– Даю слово. Даже если пропавшие на дне – прикидываются сомами. Но что-то мне подсказывает, что они не там.
– Ладно, Бэнкс. Тут ты прав: дельце всех перебудоражило. Самокаты могут и выгореть. Но знай: если нас прирежут или мы сами исчезнем, я тебя лично придушу.
Бэнкс хмыкнул и кивнул на хозяина жаровни.
– Так что ты думаешь об этом торгаше?
Торговец уселся на стульчик и, искоса поглядывая на констеблей, принялся заготавливать и лущить каштаны, снимая с них покрытую шипами зеленую кожуру.
– Я думаю, что он очень храбрый.
Бэнкс выпучил глаза.
– Чего?
– Он же снимает кожуру голыми руками. Можно от одного укола шипом взять и умереть.
– Это детская страшилка!
– А вот и нет. Бывали случаи. Лиззи рассказывала…
Бэнкс прервал его:
– Только не Лиззи с ее дурацкими суевериями! И вообще-то, я про дело спрашивал. Что думаешь о его словах?
Хоппер глянул в опустевший газетный рожок, скомкал его и швырнул в туман.
– Как по мне, ничего существенного.
– Верно. Но мне не дает покоя этот шлем. Что мы имеем? Кровь на шлеме. А значит, она должна была как-то на него попасть. Думаю, была драка. Учитывая, что никто ничего не видел и не слышал, напрашивается вывод…
– Все произошло не здесь!
Бэнкс поморщился.
– Ну вот, испортил мой вывод. В общем, да: либо на Доббса напал кто-то бесшумный, либо все произошло не здесь. Не так уж и много мест, куда Доббс мог бы направиться. Пуговичный переулок довольно тесный. – Он вытянул руку. – Чтобы попасть в тот подъезд, ему нужно было бы пройти мимо торгаша, под землю он провалиться тоже не мог – здесь нет ни люков, ни решеток.
Хоппер завертел головой.
– И пожарных лестниц поблизости тоже не наблюдается, а значит, и на крышу он подняться не мог.
– Верно. Путь лишь один – туда. – Бэнкс кивнул в дальний конец переулка. – Меня сразу смутил этот шлем. Если все произошло не здесь, то отчего же он тогда был здесь найден?
Хоппер почесал подбородок и покачал головой. Это была загадка из загадок.
– Может, все же Доббса схватили здесь?
– Нет. И я не сразу понял. Слова торгаша навели меня на мысль. Погляди, переулок поднимается, а это значит, что…
– Шлем сюда принесло! – Хлопнул себя по колену Хоппер. – Был дождь, и шлем притащило потоком дождевой воды в канаве!
Бэнкс уже натурально разозлился:
– Это был мой вывод! Уже второй подряд испортил!
Хоппер был слишком взбудоражен, чтобы начинать ссору на пустом месте, и спросил:
– Что делаем?
– А что, ворованные выводы закончились?
– Бэнкс!
Скомкав свой газетный рожок, толстяк поднялся на ноги.
– Идем по канаве, ищем следы. Поглядим, куда она нас приведет…
…Грубберт Бэнкс пыхтел и постоянно утирал влажное лицо платком – пот на нем смешивался с не менее липким туманом.
Уклон Пуговичного переулка был совсем незначительным, но у толстого констебля даже такой подъем вызывал определенный набор эмоций от раздражения до полноценной злости.
Идущий рядом Хоппер, согнувшийся при этом пополам, не спускал взгляда с канавы и рассуждал о чем-то в своем духе – незначительном и неинтересном: что-то бубнил о том, что кровь попала на шлем Доббса задолго до того, как начался дождь, и успела засохнуть – иначе ее бы смыло…
Бэнкс уже и сам об этом подумал, и запоздалая догадливость напарника его раздражала. Он пытался размышлять о деле, но мыслями постоянно возвращался обратно на Полицейскую площадь.
«Треклятый нафталин Лоусон, – думал он. – Вот знает, чем можно поддеть…»
На самом деле Лоусон ничего такого не сказал – лишь вскользь упомянул отца Бэнкса, но этого хватило, чтобы отец вновь поселился в голове толстяка.
Пошел служить в полицию Бэнкс благодаря, или вернее, вопреки отцу.
