– Так… – говорит отец, – значит, за меня примешься? Какое же такое похмелье, если я уже неделю в рот ничего не брал?!
Мать на это ничего не ответила, а накинулась на меня:
– А ты где шлялся?
Когда мать чем-то расстроена, то у неё все кругом виноваты и возражать бесполезно.
Я сказал коротко и спокойно:
– Мы сталкивали на воду лодку.
– Ты бы лучше по дому что сделал. Нужна эта лодка…
– Нужна. На ней можно ездить за сеном на остров.
Мать взглянула на меня. Что-то ей ещё хотелось сказать, но она не сказала, а поставила на стол сковороду с картошкой:
– Ешь садись.
Вот так, двумя словами, я её успокоил. Если бы я начал с ней спорить, то она стала бы вспоминать про меня всё плохое с самого рождения. А так получилось, будто я проявляю заботу о доме, хотя на сено мне чихать, а лодка нужна нам для рыбалки.
Я ел остывшую картошку и думал о том, что я уже не маленький и мои слова тоже кое-что значат. Ведь из-за того, что я так сказал, вот что получилось.
Мать перестала ссориться с Людкой.
Людка перестала реветь.
Отец перестал мучиться, на них глядя. И включил телевизор.
А я спокойно ел и слушал не ругань, а концерт эстрадных артистов.
Я решил, что теперь всегда буду так поступать. Ведь ничего не стоит мне сказать эти несколько слов. Пускай ей будет приятно. А сено? Так всё равно за сеном меня погонят на остров. Лучше я добровольно поеду. Лучше я буду каждый день говорить, что мечтаю поехать за сеном; что на футбол, рыбалку и телевизор мне наплевать, а вот сено каждый день во сне вижу.
Так я решил в тот вечер.
А утром проверил.
Когда я встал в семь часов, то еда была уже на столе.
Я спросил:
– Мам, когда мы за сеном поедем?
– Какое сейчас сено, – сказала мать и заулыбалась. – Поедем в июне. А сейчас иди гуляй. Не всё ж тебе уроки учить и в огороде копаться.
– Гулять мне некогда. Мы сегодня идём мальков спасать.
– Хорошее дело. Еды тебе собрать с собой?
– Давай.
И мать полезла не в подпол за картошкой, а в холодильник за колбасой.
А я сказал себе: «Дурак ты был раньше, Мурашов, а то был бы у тебя мопед ещё в пятом классе».
Когда я пришёл к причалу, там уже стояли два баркаса, а директор пристраивал мотор на свою лодку. Помогал ему один Колька. Остальные ребята гоняли по берегу в футбол. Я с ходу врезался в кучу, отнял мяч и повёл его к ближним воротам. Там стояла Наташка Кудрова. Не знаю, зачем её там поставили; наверное, просто ребят не хватило.
Наташка присела, руки расставила, смотрит не на мяч, а на меня. Лицо у неё прямо зверское стало, до того ей хочется этот мяч взять. А я бегу и смеюсь, прямо хохочу так, что чуть мяч не потерял. Но бегаю я быстрее всех: если вперёд ушёл, то догнать меня не может никто, хоть я и с мячом. Я подбежал к воротам и остановился. Около меня никого нет, все сзади.
Я спрашиваю:
– Карандаши будешь катать?
Она молчит, только ещё сильней пригнулась.
Я посмотрел в правый угол и махнул ногой поверх мяча.
Наташка прыгнула направо – и бряк на пузо. Лежит и смотрит: где же мяч.
Тут я посмотрел в левый угол и опять замахнулся. Наташка переползла налево. А я опять замахнулся направо. Но, видно, Наташка устала по песку ползать. Мяч мимо неё прокатился, она даже не пошевелилась.
Тут подбежали ребята. Кто на меня кричит, что это нечестно, а кто на Наташку, что она «дырка». Счёт у них был один—один, и, значит, я кому-то этот мяч выиграл.
Я говорю:
– Сами виноваты, нашли кого в ворота поставить.
А мне отвечают:
– Мы разделились поровну и по силам. А ты влез и всю игру испортил.
Я смотрю – кто это вякает? Оказывается – Ларик. И ещё в сапогах новых. Все ребята уж кто в тапочках, кто босиком, а он сапоги напялил, когда не надо.
А Наташка сидела в воротах и ревела. Девчонки её уговаривали:
– Не обращай ты на него внимания… Мурашова, что ли, не знаешь…
Мне даже обидно стало – сама пропустила и сама ревёт. Как будто я виноват. Не лезь в ворота, если не умеешь. Я так и сказал:
– Не умеет стоять – пускай не лезет. Тоже мне – вратарь! Я ещё ни разу не видел, чтобы вратарь ревел, если гол пропустит. Значит, вратарь такой.
И вдруг слышу:
– А я видел.
Обернулся – сзади меня стоит директор.
– Видел, – говорит, – и не один раз, как вратари – взрослые мужчины – плакали в раздевалке после игры.
– Раздевалку по телевизору не показывают, – отвечаю я.
– А я не по телевизору и видел. Ты, Мурашов, у нас человек железный. Тебе непонятно, что иногда и простые вещи можно переживать очень сильно. Ты, Наташа, первый раз в воротах стояла?
– Первый…
– А ты, Мурашов?
– Я сто раз стоял.
– Ну, становись в сто первый.
– А кто бить будет?
– Я попробую.
Снимает наш директор сапоги, носки, засучивает брюки и выходит на поле. Ребята вокруг столпились, девчонки тоже подошли. А мне в ворота не очень-то вставать хочется. Умеет он бить или нет, я не знаю. Зато знаю, что если наш директор за что берётся, то у него всё получается. Может, у него хитрость какая есть? Но не вставать тоже нельзя – весь класс на меня смотрит и все ждут, как я пропускать буду. И я решил не пропускать. Пускай разобьюсь насмерть или хоть руку сломаю, но не пропущу ни одного.
– Только не с пенальти, – говорю, – бейте штрафные.
