Возле котла было тесно. Каша горячая, глотать её не так-то просто, а тут ещё мне кто-то сзади в ухо дует. Я обернулся – Илларион. Дул он, конечно, не на меня, он кашу на ложке остужал. Но всё-таки я ему сказал:
– Ты там потише дуй.
– А что будет?
– А то будет. Дуну так, что рассыплешься.
– Слушай, Мураш, – сказал Илларион, – я ведь тебя не боюсь. Мне только непонятно, чего ты ко мне цепляешься.
– Нужен ты мне, – говорю я. – Не нужны мне ни папа твой, ни мама, ни… Никто вообще. Очень вы все высокой культуры. Если вы такие культурные, чего же сестра твоя на воскресник не вышла?
– Какая сестра, Наташка?
– А я помню, что ли, как там её зовут…
– Она уехала.
– Наташа уехала?! – говорю я. – Зачем?!
– Она год будет в городе заканчивать.
– И не приедет сюда совсем?
– Летом приедет, если в турпоход не уйдёт.
Я даже растерялся. При чём тут турпоход какой-то?
– Зачем, – говорю, – ей поход? У нас и без походов тут неплохо.
– А тебе она зачем? – спрашивает Илларион.
– Мне – ни за чем, – говорю, – просто так спросил.
А про себя я подумал, что неважно всё получается. Уйдёт она в поход, всё лето я её не увижу… За это время у неё пояс кто-нибудь выменяет или стащит. Мне даже как-то скучно стало. Да ещё, пока мы разговаривали, ребята всю кашу съели. Один только Батон ещё жевал – у него за щеками было много каши набито.
– Ну, братцы, хорошо поработали, – сказал Иван Сергеевич. – Что лопатами, что ложками.
– Хы хыхо хе хах хохе[6], – отозвался Батон.
Батона один я понимаю, когда он жуёт. Иван Сергеевич, конечно, не понял, но сказал:
– Повару объявляется благодарность. Только придётся ему ещё котёл и ложки вымыть.
– Хехо ха хахохо[7], – согласился Батон.
– Вот и действуй, – сказал Иван Сергеевич. – А теперь я вам вот что должен сообщить: мы сегодня не одно дело сделали, а целых два. Угадайте, какое второе?
Все молчали. Не считать же за дело, что мы кашу съели.
– Мы с вами луг осушили, – сказал Иван Сергеевич. – За малька вам ничего не будет, кроме благодарности. А вот за осушение совхоз вам начислит по одному рабочему дню и даже деньги заплатит.
– А сколько?
– Это осенью будет видно. Может, по три рубля, а то и по пять.
– Это каждому?
– А как хотите. Можно каждому в отдельности, можно всем вместе. В одиночку каждый может себе килограмма по два конфет купить, а вместе – что-нибудь поинтереснее.
Стали мы считать – по пятёрке на человека, конечно. Получилось сто тридцать рублей. Можно купить для футбольных ворот сетки, которых у нас сто лет нету, пяток мячей и несколько пар бутс. Про бутсы я больше всех кричал, потому что знал: парочка обязательно мне достанется как лучшему игроку.
Девчонки стали спорить. Им хотелось купить магнитофон для танцев, чтобы записать современную музыку, а не крутить на проигрывателе всякое старьё.
Между прочим, проигрыватель в школе новенький, с выносными динамиками. Орёт так, что в заливе волна поднимается. Чего им ещё новее – не знаю. Это же не мопед. Вот на старых мопедах действительно только пацаны катаются.
Но девчонки упёрлись. Говорят, что не хотят покупать для нас бутсы за свои деньги.
Я не выдержал.
– Тихо, тихо, – говорю, – вы не за деньги работали и вообще ни за что. Вы даже не знали, что вам деньги дадут. Если так, то лучше вообще ничего не получать, чем орать «наши деньги».
– Мурашов, пожалуй, прав, – сказал Иван Сергеевич.
– Если бесплатно, мы согласны. – Это Наташка вылезла, специально, чтобы со мной поспорить. – Но если будем покупать, то почему всё мальчишкам, а нам ничего?
– И Кудрова вроде права, – снова сказал Иван Сергеевич. – Только вот что. Сетку на ворота покупать не стоит. Я возьму у рыбаков старый невод, разрежем его, обошьём – выйдет не хуже. На мячи и на магнитофоны у школы деньги есть. Просто мы немного забегались с нашим новым строительством – и было нам не до этого. А что касается бутс, то поверьте старому футболисту: бутсы вас играть не научат. Начинать играть в бутсах даже вредно, нужно сначала подучиться.
– Вы что, футболистом были? – спросил Илларион.
– Да.
– И моряком? – спросил я.
– Был.
– А кем ещё? – спросил Батон.
– А ещё я был ребёнком. Только поэтому, Мелков, я тебе иногда кое-что прощаю.
Последний день занятий!
Ура!
Я уже с утра знал все свои отметки – троек нет!
Ура!
Ура!
«До чего же у нас хорошие учителя! – думал я в тот день. – До чего они добрые, умные, красивые и вообще!»
Мопеды в магазине ещё есть!
Ура!
Учителя тоже ходили по школе весёлыми, улыбались и не обращали внимания на наши глупости. Наверное, мы им надоели не меньше, чем они нам. Нет, я неверно говорю. Учителя у нас самые добрые, умные, красивые и вообще! Нам не они надоели, а уроки! Уроки нам надоели, а не они!
Говорят, что в последний день сидишь как на иголках. Это ерунда! Иголки – чепуха! Я сидел так, будто подо мной сто ежей и все ползают.
Нас ничего не спрашивали и ничего нам не объясняли!
Ура!
Только Мария Михайловна была в тот день грустная. Она с нами прощалась.
– Я буду к вам заходить, если вы не против, – сказала она.
– Не против! – орали мы. – Заходите каждый день!
