Один раз мы плыли с отцом с острова. Лодка была загружена сеном, а волна балла три. Брызги летели через борт. Мы оба были мокрые, но тогда мне не было холодно. Мы гребли изо всех сил и старались, чтобы лодку не поставило бортом к волне. Волны накатывались какие-то жёлтые, с белой пеной. Я честно скажу, что боялся. Одна волна через борт и – привет. Я боялся, а мне хотелось смеяться. Всё море было в барашках, все волны гнались за нами. Но это была настоящая красота, потому что было настоящее трудное дело. А тихую красоту я не люблю и ахать из-за того, что солнце круглое, не обязан.
Объяснить всё это Наташке я не мог и не хотел. Раз она думает про меня так, я таким и буду.
И всё-таки мне было обидно. И я снова заорал на Иллариона:
– Ты живой или нет?! Шевели вёслами!
Илларион захлопал вёслами по воде, но лодка быстрей от этого не пошла. Вообще-то, быстрей и не нужно было – лишняя минута никакой роли не играет. Но в это утро я с самого начала нервничал, а когда я нервничаю, то спокойно сидеть не могу. Мне нужно или орать, или бегать, или чего-нибудь делать руками.
Я отнял у Иллариона вёсла и стал грести сам.
До гряды было уже недалеко, минут двадцать всего. Грёб я спокойно и мощно. Лодка сразу пошла быстрей, даже вода запела у носа. За кормой вытянулись две ровные линии «блинчиков» от вёсел. Вот это было, наверное, красиво – молча и просто.
Лодку я поставил у края гряды. Батон опустил камень с носа, а Колька с кормы. Колька проделал всё тихо, а Батон бултыхнул камень, будто с обрыва. Я ничего ему не сказал, посмотрел только, и он всё понял.
Я собрал свою удочку. Такой удочки нет ни у кого из наших ребят. Три колена бамбуковых, а четвёртое, нижнее, сделано из дюралевой лыжной палки. Длина у неё – шесть метров. Мне её подарил один дачник. Я ему за неё всё лето червей копал. И ещё он научил меня, как лучше всего окуней ловить. Нужно к леске привязывать не крючок, а маленькую блесенку с крючком. На крючок нацепить кусочек червя. Поплавок блесну под водой качает, а окунь думает, что это малёк червяка хватает. Окуни жутко завистливые, они терпеть не могут, если кто-нибудь при них чего-нибудь ест. А уж мальку такого нахальства они никогда не прощают. Бросаются на него, как звери, и тут им от меня приходит привет. На эту блесну я больше всех окуней ловлю. Но с моей удочкой нужна небольшая волна, чтобы блесна под водой дёргалась. А было тихо. Вода спокойная, как в колодце. И тишина. Водокачку нашу слышно так, будто она рядом. Когда так тихо, то и сидеть надо спокойно. Рыба ведь из-под воды тоже видит и слышит. А нас в лодке пять человек. Разве может быть так, чтобы никто не пошевелился?
Первой скучно стало Наташке.
– А кого мы ловим? – зашептала она.
– Окуней, – тоже шёпотом ответил Колька.
– А я тоже хочу.
– Тихо ты, – прошипел я.
– A у меня удочки нет.
– Возьми мою, – предложил Колька.
У Кольки была всего одна удочка. И я удивился не тому, что Наташка её взяла – при её нахальстве это нормально, – а тому, что Колька её отдал. Уж если я рыбак неплохой, то Колька на этот счёт совсем сумасшедший. Он может день просидеть с удочкой, даже когда не клюёт. За хорошим крючком он по сто раз нырнёт, пока не отцепит. Если клюёт, может по пояс в воде стоять двести лет. А тут отдал удочку и не пискнул.
Но это было только начало. Потом мне за Кольку даже стыдно стало, как он перед Наташкой вывинчивался.
Уж я-то девчонок знаю как дважды два. Все они не любят лягушек, мышей и червяков. Если показать девчонке лягушку, через минуту она будет уже где-то возле Луны. Наташка была такая же, как все, ничуть не лучше.
– Фу, гадость какая, – сказала Наташка, когда Колька передал ей банку с червями.
Колька насадил червя на крючок.
– Ой, он шевелится!
– Лучше клевать будет, – сказал Колька.
– А ему не больно?
На этот вопрос Колька ответить не сумел.
– А почему он такой длинный?
– Откуси, – не вытерпел я.
Наташка сразу позеленела, а я засмеялся. Я представил себе, как она кусает этого червяка. Наверное, она тоже представила, потому что даже не смогла ничего ответить.
Батон на носу захохотал и выронил в воду удочку. Пока он её доставал, нашумели прилично. Теперь надо ещё полчаса без звука сидеть, пока подойдёт рыба. Странно ещё, что Илларион пока ничего не натворил. Он сидел смирно и не обращал ни на кого внимания. Наверное, ему очень хотелось поймать первому.
А я смотрел и удивлялся – до чего может дойти человек. Это я про Кольку. Он сидел рядом с Наташкой и объяснял ей, когда нужно подсекать и когда тащить. Вид у Кольки был такой, будто он ей стихи читал. Наташка кивала головой, но ничего, конечно, не понимала. Зато я теперь понимал всё. Наташка не умела ни грести, ни ловить рыбу, ни играть в футбол, но она была для Кольки важнее, чем я.
Вот как всё было плохо для меня в тот день. А ведь я его так ждал!
Даже первую рыбину поймал не я, а Илларион. На свою игрушечную удочку он вытянул окуня. Окунь был небольшой, но Илларион обрадовался так, будто у него на крючке сто рублей висели.
– Смотрите! Смотрите! – заорал он. – Это как называется?
– Окунь, – ответил Колька.
