– А кого ты на «казанке» катал? – спросила Наташка.
– Никого.
– Не ври.
– Иди тогда всем расскажи!
– Я никому не говорила, даже девочкам.
– И Кольке не говорила?
– При чём тут Колька? – удивилась Наташка.
– А ты не знаешь?
Наташка посмотрела на меня как на полоумного и вдруг засмеялась:
– Ой, не могу! Ты думаешь… Да совсем он мне не нужен, твой Колька. Мне совсем другой человек нравится. Угадай, на какую букву?
– На твёрдый знак, – сказал я.
Наташка перестала смеяться, и лицо у неё сделалось злое.
– Да, – сказала она, – на твёрдый знак. На самый твёрдый, на каменный, на железный, на дурацкий знак.
В эту секунду скомандовали садиться в лодки, и Наташка убежала. До пирса было десять шагов, а она помчалась как угорелая – чуть в воду не свалилась. Чудная эта Наташка! Никак не пойму, чего она ко мне пристаёт?
Наши лодки плыли одна за другой – след в след. Я сидел на корме; мне полагалось командовать, но ребята гребли нормально – и орать без толку не хотелось.
Море было совсем тихое. На воде плавали облака, но не розовые, как тогда, а белые. Прямо по этим облакам носился на «казанке» Лёха и резал их на куски. Он то уплывал вперёд, то возвращался, то кружил возле нас, словно коршун.
Мы хотели сразу плыть на Мощный. Но Иван Сергеевич сказал, что это пока пробный поход, всего на два дня. Нужно посмотреть, что и как у нас получается. Между собой мы договорились: за нарушение дисциплины на воде – по пятнадцать банок. На берегу – по пять. Это за мелкие нарушения. А за серьёзные – общее собрание и – на мыло. Можно на месяц, а можно и на всё лето.
До ближнего острова было километра четыре. С берега он казался совсем рядом, но по воде мы шлёпали с полчаса, пока он стал приближаться.
Острова у нас почти сплошь из камня. У берегов – целые каменные завалы, не везде и пристанешь.
Мы плыли вдоль острова, пока не нашли бухточку, а в ней пляж – маленький, как лысина у Евдокимыча.
Когда стали разгружаться, ко мне подошёл Колька:
– Мураш, Батона дядя Костя не отпустил, он без спроса удрал.
– Ну и правильно, – сказал я.
– Я не про то. Когда все будут еду складывать в общую кучу, ему положить нечего.
– Поделимся.
– Давай сейчас, а то ему неудобно.
– Какая разница? Всё равно всё общее.
– Разница есть, – сказал Колька. – Ты, Мураш, то умный, а то совсем ничего не соображаешь.
Я посмотрел на Батона. Он бегал по берегу, помогая вытаскивать вещи из лодок, подавал рюкзак, но у него никаких вещей не было, даже удочки.
– А зачем еду раскладывать?.. – сказал я. – Возьми мой рюкзак и отдай ему. Мне-то всё равно, мне удобно.
– Ты генерал, чтобы твой рюкзак носить?
– Не генерал, – сказал я, – а меня дежурным оставляют у лодок. Всё равно нести кому-то придётся.
– А-а-а… – сказал Колька.
– Бе-е-е… – ответил я.
С Колькой разговаривал я спокойно, но сам жутко радовался. Очень редко мне удаётся победить Кольку, когда мы спорим.
Колька отнёс мой рюкзак Батону, и тот сразу взвалил его на плечи.
Возле бухточки палатки поставить было нельзя: сплошной ельник и камни. Ребята разобрали вещи и пошли вглубь острова.
Ко мне подошёл Лёха:
– Зачаль как следует лодки. Разобьём лагерь – тебя кто-нибудь сменит.
– Зачем чалить? Я же здесь, они никуда не денутся.
– Спорить не будем, – сказал Лёха. – Такой порядок. Вам понятно, матрос Мурашов?
– Чего тут непонятного…
Лёха ткнул пальцем в сторону «казанки».
– Услышу мотор – всё! Сажаю тебя в лодку и везу домой. Насовсем.
– Ты на меня не кричи, – сказал я. – На матросов кричать не полагается. Ты командуй спокойно.
Лёха вздохнул:
– Витька, я просто тебя предупреждаю: если кто из вас утонет, Ивану Сергеевичу – тюрьма.
– Не утонет. Ты же спасатель.
– У меня не сто глаз, – сказал Лёха. – Действуй. Возьми сапоги в «казанке».
Когда Лёха ушёл, я надел высокие сапоги, вытолкнул лодки на воду и заякорил так, чтобы они не бились о дно.
В «казанке» лежал бинокль. Я взял его, вылез на берег и присел на камень. В заливе поднялся небольшой ветерок, но здесь было тихо. Я слышал стук водокачки, где-то в посёлке затрещал пускач трактора; в заливе шёл небольшой буксир – его динамик на всё море орал песню про «королеву красоты»; все звуки были слышны отдельно.
Где-то далеко затарахтела моторка. Я нашёл её в бинокль, она шла в залив. Кто в ней сидел, было не разобрать.
Я повесил бинокль на грудь и обошёл бухточку. На берегу всегда можно найти что-нибудь интересное. Я читал, что на кораблях матросы никогда не плюют за борт. Им не запрещается, а просто примета такая. Но на всякий мусор примета, наверное, не действует – валят в море всё, как в помойку.
После шторма на берегу полно всяких ящиков, досок, банок из-под сока, полиэтиленовых бутылок – чаще всего с иностранными надписями. Может, у иностранцев мусора больше, а может, они только в своё море не плюют, а в наше им можно.
Шторма давно не было. Я нашёл только пару больших пенопластовых поплавков от сетей. У меня в сарае и так гора этого пенопласта, на сто лет хватит для удочек.
