Людка, конечно, в носу не ковыряла, но сидела у окна и лбом в стекло упёрлась, как статуя. Мечтала, наверное, о сапожках или о женихе своём лохматом. Она недавно курсы какие-то закончила кулинарные и теперь целыми днями на диване валяется – мечтает: куда её на работу направят? Делать она ничего не делает, но замечаний жутко не любит, потому что считает себя страшно взрослой.
– И не стыдно тебе, мама, – говорит Людка. – Я же тебя не оскорбляю!
Мать как шваркнет тряпкой о плиту:
– Ах вот как! Ещё бы тебе меня оскорблять! А что у матери руки отваливаются, а ты пальцем не шевельнёшь – это как понимать?
Я увидел, что такое дело начинается, и стал потихоньку выползать из кухни. Матери под горячую руку лучше не попадаться, тогда уж мопед может точно сгореть.
– Что ты так долго? – спросил отец. – Три минуты. Неужели и зубы чистил?
– Нет, – говорю, – это Людке там сейчас зубы чистят. А я с мамой разговаривал. Ты скинь две минуты.
– Две много. Одну скину. Дальше поехали.
– Учебники собирать? Тетради?
– Ноль минут тебе на это дело. Всё должно быть с вечера собрано. Теперь – завтракать.
Только я подумал, как это я сейчас буду завтракать, если недавно поужинал, из-за двери послышался шум. Слов полностью не слыхать, но кое-что разобрать можно. Мать на Людку кричит: «Кобыла ленивая!» – а Людка что-то насчёт того, что из дому уйдёт.
Отец молчит, слушает. Потом спрашивает:
– Что они там не поделили?
– Людка ведро корове не понесла.
– А почему не понесла?
– Что ты, Людку не знаешь?
Отец вздохнул:
– Что с ней творится – не пойму. Как она на эти курсы поездила – не узнать девку. Грубит, своевольничает… Ни лаской её не взять, ни сказкой, ни с какого боку не подойти.
Я говорю:
– Курсы тут ни при чём. Знаешь, она из-за чего психует? Она со своим женихом лохматым поссорилась.
– Это с кем же?
– Женькой Спиридоновым.
– До жениха-то ему – как мне до министра!
– А всё равно из-за него.
– Ну а родители тут при чём?
– Пап, – говорю я, – почему ты меня спрашиваешь?
Отец почему-то вдруг разозлился:
– А кого же мне спрашивать, как не вас?! Ты вон тоже через год лохмотья на башке отрастишь и будешь на меня поплёвывать. Может, ты и сейчас… Может, ты говоришь одно, а сам думаешь: дурак у меня отец, несёт всякую ахинею про часы да минуты… А мне его слова – фьють. Все вы теперь одинаковые! Думаешь ведь, скажи честно? Думаешь, что я глупее тебя?
Тут и я разозлился. Я взял и заорал:
– Нет, не думаю!
Отец посмотрел на меня с удивлением и вдруг засмеялся:
– Хорошо ты на меня заорал. Очень искренне. Теперь верю, что не думаешь.
Злость у меня ещё не прошла, я и говорю:
– Тогда я на тебя всегда орать буду.
Отец смеётся:
– Ладно, не пыхти. Проехали уже. Давай расчёты кончать. Пятнадцать минут тебе на завтрак хватит?
– Хватит!
– Ну и до школы – десять минут, если волоком тащиться. Десять плюс пятнадцать… А там две и полторы минуты… Считай – полчаса. Ставь будильник на половину девятого и дрыхни полчаса лишних. Вот что значит расчёт и организация времени. Понял?
– Понял, – говорю, – только мама всё равно будильник на восемь поставит.
– Это мы уладим, – говорит отец. – Давай звук вруби, будем телевизор смотреть.
По телевизору уже показывали фигурное катание. Не люблю я его смотреть. Катаются и катаются. То ли дело – хоккей. Сидишь и ждёшь, когда шайбу забьют. Самое интересное, когда шайбу эту повторяют: медленно-медленно – игроки будто плавают или по Луне ходят. А то – о борт кого-нибудь треснут. Или подерутся. Тогда совсем хорошо. А фигурное интересно, только когда падают. Но падают они редко.
Надоело мне это фигурное до смерти. Но приходится смотреть, раз показывают.
Ждал я, ждал, когда кто-нибудь упадёт, да так и не дождался. Пошёл спать.
Прохожу через кухню. Людка и мама сидят за столом. У Людки глаза зарёванные, но вид довольный. И мать на неё смотрит как-то так, что мне не понравилось. То есть смотрит она хорошо, и вот это как раз плохо. Вид у неё был такой, будто они о чём-то договорились. А о чём Людка может договориться – известно.
Выревела, кажется, Людка свои сапожки.
Если Людке сапожки, то я без мопеда.
Осенью у нас жутко скучно.
Идёшь в школу – темно не темно, а так: серость какая-то. На уроках посидишь, выйдешь – светло не светло, а так: видно, что скоро темнеть начнёт. Дома посидишь за уроками – трах! – снова темно, пора телевизор включать. Телевизор посмотришь – уже спать пора.
Осенью сидишь и только думаешь: скорей бы зима пришла!
А зимой у нас тоже скучно. На улице делать нечего, потому что темно, одно остаётся – уроки. От уроков, по-моему, никто ещё не развеселился – задают жутко много. Отец, например, с работы приходит в четыре, а я сижу. Мать приходит в пять, а я всё сижу. Если всё учить как полагается, то и телевизор не посмотришь.
