– В этом и дело, – сказал я. – Если без дат, то ещё жить можно было бы. Эта история вся в датах, места на ней нет живого от этих дат. Понял теперь, какая у меня лёгкая жизнь?
– Понял, понял, – сказал отец. – Я же не возражаю, что проспорил. Чего теперь возьмёшь-то с меня?
Только я хотел намекнуть отцу насчёт мопеда, как в кухню пришла мать.
При ней лучше про мопед не вякать, и я ничего не сказал.
– Ну, кто кого победил? – спросила мать.
– Он меня, – сказал отец.
– Не выучил?
– Да и ты бы не выучила.
– Я дура, – сказала мать, – с меня и спросу нет. А ты у нас изобретатель…
Терпеть не могу, когда отец с матерью вот так разговаривают. Они не то чтобы ссорятся, а так: мать его поддевает всё время, а он отбивается. Я уж знаю: ещё два-три слова – и мать про портвейн начнёт. Надоел мне этот портвейн – хоть бы сгорела эта столовая!
Я решил мать отвлечь и спросил:
– А у вас там кто победил?
– Наш на третьем месте, – вздохнула мать. – А по мне, он лучше этих, заграничных.
– Тебя бы туда судьёй, – сказал отец.
– Судьёй не судьёй, а будь моя воля, я бы всех наших балбесов заставила заниматься. По крайней мере красиво, не то что головой по мячу лупить.
– Интересно, – говорю я, – как бы это ты заставила? Я, например, с ума ещё не сошёл, чтобы ласточкой по льду ездить. И между прочим, для этого ещё тренер нужен, и площадка, и одежда, и коньки специальные. Может, ты их достанешь?
– На это у вас своё начальство есть. Директор у вас новый – вон мужик здоровый какой, он пускай и достаёт. Только чудной он у вас какой-то…
– Ты же с человеком ни «здрасте», ни «до свиданья», – сказал отец. – Откуда у тебя такое мнение?
– А как же ещё? Ни жены, ни детей… Это в его-то годы. Дома – стол да две табуретки. Сам дрова колет, обедать в столовку ходит, словно командировочный.
– И про жену уже всё известно, – сказал отец. – Как только вы успеваете?
– Чего же неизвестно? Где она, жена? Кто её видел?
– Да тебе-то какое дело?
– Без жены – значит временный человек. Вон уже с Альбертом Петровичем успел поскандалить.
– Он не скандалил, а требовал. Это разница.
– А кто он такой, чтобы требовать? Альберт Петрович тут всему хозяин, как он скажет, так всё и будет.
– Какой такой хозяин! – возмутился отец. – Он директор совхоза, а не хозяин. И правильно с него человек требовал. Пристройка к школе нужна: у ребят ни спортзала нет, ни другого какого помещения. Верно я говорю, Витёк?
– Верно, – отвечаю, – у нас даже пионерской комнаты нет.
– А нужна она тебе, эта комната? – спросила мать.
– Рыжие мы, что ли?
– Зачем же она вам нужна?
– Да так…
– То-то и оно, что так. Тоже мне, пионеры нашлись…
– Ты-то чего в этом понимаешь!
– Понимаю. Мы в войну пионерами были, так из госпиталей не вылазили. А вы больше по чужим яблоням пионеры.
– Чего войну вспоминать, – вздохнул отец. – У них теперь другие дела.
– Какие? – спросила мать и посмотрела на меня.
– Такие, – ответил я.
Мать засмеялась:
– Оба вы пионеры. Что один, что другой. Шли бы лучше в комнату.
И мы с отцом пошли в комнату.
Спорить с матерью мне не хотелось. У нас не только пионерской комнаты, у нас много чего не было.
Директор преподавал нам немецкий. Вообще, он хоть и директор, но не очень зверствовал. Только требовал, чтобы мы старались говорить по-немецки как можно больше. Сначала было трудновато, но потом я заметил, что домашние задания я стал щёлкать как семечки, хотя язык мне учить неинтересно и учу я его только для отметки.
Но вообще-то, директор у нас чудной, это точно.
Первый урок он с нами не занимался, а только разговаривал – это когда мы с Колькой камни ворочали.
На второй урок он пришёл с большим чемоданом и сказал:
– Ну, признавайтесь по-честному, что для вас интереснее: языком заниматься или кино смотреть?
Все, конечно, закричали, что кино.
– Хорошо, будем смотреть кино.
Открыл он чемодан, а там узкоплёночный аппарат.
– Окна чем-нибудь занавесьте.
Батон быстро сообразил, что к чему, слетал в учительскую, принёс оттуда две скатерти. Запыхался даже от радости, что сегодня спрашивать не будут.
Пока Батон бегал, директор установил аппарат в проходе между партами и повесил на доску экран.
И мы стали смотреть кино.
Кино было жутко интересное, только мы ничего не понимали. Там были индейцы и были белые. Все они скакали на лошадях и стреляли то в воздух, то друг в друга. Куда увезли сундук с золотыми монетами и где его спрятали, мы не поняли. Зачем один индеец привязал к столбу белую девушку и за что одна индейская девушка застрелила белого из ружья, мы тоже не поняли.
Кино было не звуковое, но внизу были подписи на немецком языке.
Я слышал, как Батон просто извивался на своей парте.
– Иван Сергеевич, вы нам переводите.
– Забыл очки, – ответил директор. – А вообще-то, текст должен быть вам по силам.
