Надписи я прочитывать успевал, но почти совсем не мог понять смысла. Я так напрягался, что у меня в голове звон какой-то пошёл. К концу я уже начал что-то соображать; там были хорошие индейцы и хорошие белые; они сражались с плохими белыми и плохими индейцами. Но за что они сражались, я сообразить не успел. Как только один белый стал спускаться в пропасть по канату, а какой-то индеец начал этот канат перепиливать ножом, лента кончилась.
– Конец первой серии, – сказал директор.
– А когда вторая? – спросил Батон.
– Когда вы расскажете содержание первой.
Целый день я потом думал про это кино, и надписи, которые я успел запомнить, мельтешили у меня перед глазами. И немецкие слова, которые я знал, но забыл, стали всплывать у меня в голове, словно пузырики со дна. Конечно, я не так много слов вспомнил, но всё-таки понял, что сундук с золотом спрятали на дне пропасти.
Остальные тоже, оказывается, вспоминали.
На следующий день мы уже могли примерно рассказать содержание. Все вместе, конечно: один одно слово сообразил, а другой – другое. Девчонки, например, насчёт любви всё сообразили со страшной силой. Оказывается, индеец девушку к столбу привязал, чтобы она за него замуж вышла. А индейская девушка в белого из ружья пальнула, чтобы он на ней не женился.
Когда мы всё это рассказали, директор показал нам вторую серию, но уже не на уроке, а после. Вторую серию мы лучше поняли.
Директор нам стал показывать фильмы почти каждую субботу. И всё на немецком языке. А когда мы его попросили показать на русском, он сказал:
– Выбирайте – на немецком, но со стрельбой, или на русском, но зато ни одного выстрела.
Тут и спрашивать не надо, что мы выбрали, – хоть на африканском, только про шпионов давайте.
А на уроках директор требовал, чтобы отвечали только на немецком. Если какое слово забыл, он отметку не снижал и подсказывал. В третьей четверти мы уже прилично стали шпрехать, один только Батон хлопал ушами, потому что запоминал очень плохо. Он говорил, что когда по-русски читает, то всё представляет, про что читает. Прочтёт, например, слово «лошадь» – и видит лошадь с хвостом и с копытами. А когда по-немецки читает, то в глазах у него представляются не предметы, а какие-то червячки прыгают, без всякого смысла.
Но всё-таки троечки Батон получал, потому что он хитрый и умел как-то на Ивана Сергеевича действовать, представлялся, будто он неспособный, но зато жутко откровенный.
Иван Сергеевич его спросит:
– Ну, почему ты опять ничего не знаешь?
Батон вздохнёт и ответит:
– Потому что я неспособный.
– Что значит неспособный?
– Ну, дурак я, – поясняет Батон.
Все, конечно, начинают хохотать.
Один Батон не смеётся и стоит грустный, и вид у него такой, будто он триста лет ничего не ел.
А директор уже ручкой нацелился, чтобы Батону двойку влепить. Но посмотрит он на батонскую физиономию и опустит руку.
– Ну, Мелков, смотри. Уж в следующий раз…
А в следующий раз Батон пару слов выучит – и директор жутко обрадуется и поставит ему тройку.
В школе мы директора видели мало. Но и дома он тоже не сидел. Когда у него не было уроков, он всё время куда-то уезжал. Говорили – хлопотал насчёт денег и материалов, чтобы школу перестраивать. Но уж когда он к нам в класс заходил, мы даже догадаться не могли, что с нами через минуту будет.
К нам учителя из Приморска приезжают, только одна Мария Михайловна здесь живёт. И с другими учителями всё было ясно: придёт, спросит, поставит сколько-то там отметок, выкинет Батона из класса, если тот разболтается, объяснит урок и домой уедет. А директор – никогда заранее не знаешь, что сделает.
Как он нас каток заставил построить – это смех один.
Пришёл один раз и говорит:
– Был я на днях в Камышовке, заходил в школу…
Мы молчим. Камышовка так Камышовка… Школа там совсем маленькая, при рыбхозе. Ребята воображают, что они короли моря, потому что там в каждом доме лодка с мотором. По бухте они к нам плавают, а по берегу мы их не пускаем – даём банок, чтобы не воображали.
– Ребят тамошних знаете? – спрашивает директор.
– Знаем, – говорю я, – только они нас ещё лучше знают – сколько банок от нас получили.
– Каких банок?
– Разных. По шее, по горбу – вообще куда попадёт.
– Ишь ты… – удивился директор. – Я и не знал, что теперь это банками называется. Знаю, что банка – скамья в лодке, ещё банка – отмель в море, ещё банка – скажем, консервная; оказывается, есть и такая банка. И за что же вы их «банками» угощаете?
– Сами знают.
– А всё же?
– Воображают много.
– Ясно, – сказал директор. – Мне тоже показалось, что они хвастуны.
– А чего они хвастались, Иван Сергеевич? – спрашивает Батон.
– Да ничего особенного. Теперь-то мне понятно, в чём дело.
– А в чём дело?
– Да и говорить не стоит.
– Нет, вы скажите, раз начали.
– Ну, сказали… Подождите, как же они сказали? Примерно так: трое на одного вы храбрые, а если ровно на ровно, то они вас. Как же это? Ага! Разметелят!..
– Разметелят?! Так и сказали? – взвился Батон.
– Точно так.
– А вот мы после уроков туда сбегаем.
– Да они, Мелков, не «банки» имели в виду, – сказал директор. – Они говорили про хоккей – команда на команду.
