Сегодня мне снилось, что Колька пошёл мои зубы лечить.
Будто я ему говорю:
– У меня зуб заболел.
Он говорит:
– Иди лечи.
– Боюсь – сверлить будут.
– Тогда давай я пойду.
– У меня же от этого зуб не пройдёт, – говорю я.
– А я твой буду лечить.
– Тогда другое дело, – говорю я.
Самое главное, во сне мне не показалось странным, что Кольке будут мой зуб сверлить. Наоборот, я думаю: сверлить будут ему, мне больно не будет, а зуб вылечится.
И Колька пошёл. И я видел, как ему сверлили зуб здоровенным сверлом, и понимал, что всё это вижу во сне. Но во сне я всё-таки знал, что лечат мой зуб. Будто сверлится он у Кольки, а залечивается у меня.
И докторша говорит мне, а не Кольке:
– Теперь можешь сплюнуть.
И я сплюнул, только уже не во сне. И между прочим, на подушку.
В нашем доме, на другой половине, живёт ветеринар, Павел Григорьевич. Он специалист по лошадям и коровам. Но в людях тоже разбирается. Я его спросил про свои сны.
– А бывает, что ты во сне падаешь? – говорит он.
– Бывает, – отвечаю, – только до земли не долетаю, всегда раньше просыпаюсь.
– А что убегаешь, бывает?
– Бывает.
– Тогда так, – говорит Пал Григорьич. – То, что ты падаешь, значит – ты человек нормальный. Во сне все, бывает, падают. И я тоже. Это у нас от древности осталось, когда люди ещё жили на деревьях. Боялись они упасть, думали об этом, вот и до сих пор нам это снится. Что ты убегаешь – тоже естественно. Врёшь, наверное, много, хулиганишь, безобразничаешь. Вот и бегаешь от всех во сне за то, что наяву натворил. Но вообще-то, плюнь ты на эти сны. Нечего голову себе забивать. Я и сам толком не знаю, что они означают. Когда я учился в техникуме, ещё до войны, считалось, что нормальный сон должен быть без сновидений. Теперь, наоборот, пишут, что для нервной системы сновидения необходимы. Давай подождём: может, года через три сны опять отменят. Тогда снова будем разбираться.
Так ничего мне Пал Григорьич и не объяснил. Только я точно знаю, что никому из моих знакомых такие сны, как кино, не снятся.
И ещё вот что у меня плохо – думаю много.
Сижу на уроке, про сны думаю и не заметил, как Мария Михайловна на меня нацелилась.
– Мурашов, о чём ты задумался?
Колька мне локтем под бок. Я вскочил:
– Чего?
Ребята гогочут, как гуси.
– О чём думаешь, Мурашов?
Я молчу.
– Садись. И слушай, пожалуйста, повнимательней. Осталось вам терпеть недолго, чуть больше месяца.
Я сел.
И опять стал думать.
Думал о Марии Михайловне. Она тётка хорошая. Только очень старая. Ей лет двести, наверное. Но матери она на меня не пожалуется, потому что ей до нашего дома не дойти. То есть она дойдёт, конечно, но просто не пойдёт. Так что мопед мне всё-таки светит.
– Мурашов.
Я снова встаю. Даже злость на себя берёт. Почему я не могу не думать?!
В марте у нас было два интересных события: в класс пришёл новенький, а нашего директора оштрафовали на десять рублей.
Сначала – про директора.
Сперва мы не знали, что он такой заядлый рыбак. А потом смотрим – как воскресенье, так он топает на лёд с ящиком и пешнёй.
Нас, конечно, на лёд не пускают. Причин – целый миллион: нас и унести может, мы и в тумане заблудимся, мы и обморозимся. Объяснят всё очень подробно: что вдали от берегов море чистое, что оттуда волна под лёд идёт, что лёд от этой волны может лопнуть и его погонит ветром.
Это нам так взрослые говорят.
Сами же делают как раз наоборот: туман не туман, мороз не мороз, а по воскресеньям половина посёлка сидит на льду. И дотемна никто не уходит, хоть бомбы на них бросай.
В тот раз человек пятнадцать унесло.
Пока они сообразили, пока подбежали к краю, там уже метров сто чистой воды.
Если кто в марте не плавал – может попробовать. Но у нас таких храбрых не нашлось. Сидят на ящиках, дрожат и клятвы дают: больше на рыбалку – никогда!
А дядя Костя, батонский отец, до того испугался, что стал всякие обещания давать: будто сына никогда пальцем не тронет и Евдокимычу долг вернёт, если живой останется.
Хорошо, день был ясный, их заметили. Позвонили в порт. Оттуда выслали буксирчик и всех сняли.
На льдине они клятвы давали, а когда к причалу подошли, то некоторые стали прыгать на причал и давай драпать, чтобы за спасение не платить.
Дядя Костя как раз первым прыгнул. Только убегать было бесполезно, потому что у нас все всех знают. Кто удрал, тому потом штраф на дом прислали.
Наш директор, конечно, не убегал и честно заплатил за свою жизнь десятку.
А в посёлке целую неделю почему-то про одного него только и говорили. Что он чудной и из-за этого мог погибнуть. Про остальных слова не сказали. Как будто если дядю Костю унесло, то это нормально, а если директора, то это жутко интересно и даже приятно.
Но Иван Сергеевич на это дело чихал и в следующее воскресенье опять сидел на льду.
Новенького он привёл сам.
– Вот, – говорит, – вам пополнение. Думаю, что этого хлопца вы уже видели.
– Видели, – отвечают из класса. – Знаем.
– Ну а кто не знает, сообщаю – зовут Илларионом, фамилия Желудёв.
