Один раз наша мать шла с работы и увидела с Женькой Людку. Женька её одной рукой обнял за плечи, другой на гитаре барабанит. Я-то их так уже видел. Людка сияет вся и хихикает. Но мать их увидела в первый раз. Людке она пообещала оторвать голову, а Женьке – руки.
Когда Женька меня остановил, я думал, что он про Людку будет спрашивать. А он говорит:
– Мураш, будь другом, купи сигарет.
– Нам некогда, – говорю я. – Сам, что ли, не можешь?
– Не могу. Мать в магазине сказала, чтобы мне не продавали.
– Мне-то и подавно не продадут.
– А ты скажи, что для отца.
Посмотрел я на Кольку, тот ничего не говорит. Посмотрел на Женьку. Мне-то до него вообще дела мало. Но я просто удивился, что он так вежливо попросил. У клуба он горланит на весь посёлок, а тут – «будь другом».
– Ладно, – говорю, – давай деньги.
Женька заулыбался и положил мне руку на плечо, как будто я Людка.
– Весь смысл, Мураш, в том, что у меня и денег нет. Но я же отдам – зуб даю. Купи «Памир», он всего десять копеек стоит.
Когда мы с Колькой зашли в магазин, там было всего человека четыре.
Но кто в нашем магазине не покупал, не знает, что для нас это просто жуткая очередь.
Я наш магазин терпеть не могу. У нас так покупают, что помереть можно, пока дождёшься.
Встали мы с Колькой последними и слушаем, как покупают.
– Что-то у тебя, Клавочка, на полках сегодня будто и пусто?
– А то же, что и всегда. Тебе чего надо?
– Да и не знаю. Колбаски нет ли?
– Нету сегодня. Кладовщик заболел, на базе отпускать некому.
– Это который кладовщик? Степаныч, что ли?
– Ну!
– Господи… Вот беда с человеком какая… Да… Так, так… Нет, значит, колбасы?
– Нету.
– Чего же у тебя купить?
– Бери тушёнку.
– Да тушёнки мне вроде бы и не надо. А в каких банках, железных или стеклянных?
Мы с Колькой стоим на три человека дальше неё и то видим, что в стеклянных. Эти стеклянные банки под самым её носом.
– В стеклянных, – терпеливо отвечает тётя Клава. Я просто удивляюсь, откуда у неё такое терпение.
– Нет, в стеклянных не надо. Мой в стеклянных не любит. Взять, что ли, сахару… Сахар есть?
Сахар, конечно, есть. Он тоже на видном месте. Да и вообще не бывает, чтобы в нашем магазине не было сахару.
– Есть. Тебе какого?
– Песку. Полкило, что ли…
Тётя Клава отвешивает полкило сахарного песку в кулёчке. Только она завернула эти полкило, ей говорят:
– А пожалуй, ещё полкило свешай.
Тётя Клава вешает. Колька стоит спокойно, а у меня уже спина вспотела от нетерпения. Но делать-то нечего. Стою. Слушаю.
– Эти яблоки почём?
– Рубль сорок.
– А сладкие?
– Не знаю, не пробовала.
– Ну, давай килограмм, покрупней которые. Свезу своему в больницу.
Тётя Клава перестаёт вешать яблоки и спрашивает:
– А где он у тебя лежит?
– Да в Приморске.
– Ну, там хорошо. Больница новая. Была уже у него?
– Была. Он-то уже ходит, так мы с ним на колидоре виделись. Насмотрелась я там – не приведи господи. Двери-то все на колидор из палат открыты… Идёшь – и всё видать: кто с гирей на ноге лежит, кого уколами колют… Не приведи господи!
– Больница, она и есть больница, – вздыхает тётя Клава.
– И не говори… Я тебе скажу, Клавочка, по мне, если помирать, так лучше сразу, без больницы.
– Тебе-то чего помирать!
– Это я так, к слову.
– Ну-ну, – говорит тётя Клава. – Так сколько, говоришь, тебе яблок?
– Давай килограмм. Покрупней только.
Я стою и думаю: хоть бы сказал кто, чтобы побыстрее. Только знаю, что никто ничего не скажет. Кольке, наверное, тоже надоело. Он отошёл к стенке и читает плакат – как мух уничтожать. А я стою…
– Ещё чего?
– Селёдочки свешай, пожирней. Вон ту и ту.
– Эту?
– Нет, Клавочка, вон ту.
– Ту, что ли?
– Ну да, эту. И ту, поперёк которая.
Колька читает уже другой плакат: как птиц охранять. А я стою. В кулаке у меня гривенник. Ладонь от этого гривенника уже мокрая. Стою и злюсь на Женьку, на себя, на яблоки и даже на селёдку. Взял бы сейчас эту селёдку – и мордой её об камень!
Наконец они рассчитались – и я подвинулся на одного человека. Только на одного! А впереди ещё два. И покупали они так же, ещё и похуже.
Подошла всё-таки и моя очередь.
– Тебе что? – спрашивает тётя Клава.
А я молчу. Забыл уже, зачем пришёл. Вертятся у меня в голове селёдочки пожирней и яблочки покрупней.
– Сигарет пачку, «Памир».
Тётя Клава положила на прилавок пачку «Памира», посмотрела на меня и вдруг – цап её обратно.
– Курить уже начал?
– Да я отцу.
– Он «Беломор» курит, – говорит тётя Клава. – В жизни он «Памира» у меня не брал. А тебе совестно курить с таких лет.
– Тётя Клава, я не курю. Честно.
– Кому же берёшь тогда?
– Отцу.
– Опять врёшь.
– Вам жалко, что ли?
– Жалко, – говорит тётя Клава. – И не тяни из меня душу. Иди гуляй. А то ещё матери скажу. Она тебе устроит «Памир». И что за молодёжь такая растёт! Это ж только удивляться надо. Может быть, тебе ещё и вина отпустить?
