Иллариона этого мы уже дня три в посёлке видели и всё удивлялись: почему он в школу не ходит. Знали, что он из города и что его отец приехал в совхоз главным инженером. Ни с кем Илларион ещё не разговаривал, ну и мы первыми тоже не лезли.
– Желудёв, где тебя посадить?
– А всё равно.
– Раз всё равно – садись на первую парту. А то эти мазурики первых парт не любят. Им-то не всё равно. Может, и тебе не всё равно, говори прямо?
– Всё равно, – отвечает новенький.
– Тогда садись.
– Иван Сергеевич, – снова вылезает Батон, – это вы про нас сказали «мазурики»?
– Про вас, конечно. А кто же вы ещё?
– А он, – кивает Батон на новенького, – значит, не мазурик?
– А к доске хочешь? – спрашивает директор.
– Нет, – говорит Батон.
– Тогда молчи.
Пока новенький прошёл от двери до своей парты, наследил, как лягушка. На ногах у него не сапоги, а ботиночки. У нас весной по улице в ботиночках не пройдёшь, разве только рано утром, когда подморозит. А Илларион этот прямо по лужам, наверное, шлёпал.
Посмотрел директор на эти следы, но ничего не сказал. Не дурак же новенький, сам понимает. Но Батон опять вылез.
– Что-то у нас в классе сегодня сыро…
– Мелков, – говорит директор, – Желудёв у нас новичок. А ты хозяин. Только плохой хозяин.
– Да я только хотел… – говорит Батон.
– Знаю, что ты хотел, – перебил его директор. – Опять ты к доске хотел.
– Нет, я не то хотел.
– Хорошо. Тогда иди сюда и расскажи нам, что ты хотел. Разумеется, по-немецки.
Выполз Батон к доске, стоит, хлопает ушами.
– Вы этого не задавали!
– А теперь задаю. Словарный запас у тебя достаточный. Итак: «Я хочу рассказать…»
Мы сидим тихо. Интересно, как Батончик будет выкручиваться. Батону тройку по немецкому ставят только потому, чтобы его на второй год не оставлять.
– Их… – быстро сказал Батон и умолк.
– Ну?..
– Их виль? – спросил Батон. – Так, Иван Сергеевич?
– Так. «Я хочу…» Дальше.
– …шпрехен…
– Шпрехен – разговаривать, а не рассказывать.
Батон задумался и стал потихоньку чесаться спиной о доску.
– Ерцелен, – подсказал директор.
– Ерцелен, – согласился Батон и снова затих.
– О чём же? – спросил директор.
– А о чём, Иван Сергеевич?
– Вот я и спрашиваю – о чём?
Батон молчал. Мы-то знали, что думает он сейчас совсем не о немецких словах. Всё равно ему их не вспомнить, потому что нельзя вспомнить того, чего не знаешь. Батон соображал, как закончить побыстрей всю эту историю.
Глаза у Батона были грустные, как у тёлки. И вдруг я увидел, что он что-то надумал.
– Вспомнил, Иван Сергеевич, – обрадовался Батон.
– Давай! Скажи нам хоть что-нибудь.
– Их либе дих![4] – выпалил Батон, глядя прямо на директора.
Мы прямо под парты поползли от смеха. Директор тоже захохотал. Он навалился на стол грудью и трясётся от смеха. Даже авторучка его со стола упала. Глядя на него, мы ещё сильней хохочем. А Батон стоит у доски с таким видом, будто ничего не сказал. Батончик – он хитрый. Он всё соображает…
– Это ты и хотел мне сообщить? – спрашивает директор и вытирает глаза платком. – Ладно, иди садись. Двойку я тебе пока ставить не буду, потому что этого я и на самом деле не задавал.
Батон сел на место, и всё стало нормально. Директор стал спрашивать домашнее задание, а мы с Колькой принялись соображать, где и как нам достать вару. Нужно не меньше ведра. В магазине вар не продавали. Получалось, что достать – это значит украсть. Например, на стройке коровника.
Воровать мы не хотели.
– Пойдём к Евдокимычу, – предложил Колька.
Евдокимыч – наш бывший школьный завхоз. Сейчас он на пенсии и столярничает у себя дома. У него полно всякого инструмента. Со всего посёлка к нему ходят одалживать кто фуганок, кто бензопилу, а чаще всего – деньги. Инструменты ему возвращают, если не поломают, а деньги – не всегда. Батонский отец, например, так и не отдал.
Но до Евдокимыча мы в тот день не добрались. Так уж получилось, будто все нам нарочно мешали.
Только мы вышли из класса после уроков, навстречу – Мария Михайловна.
– Мурашов, можно с тобой поговорить одну минуту?
– Пожалуйста, – говорю.
Мария Михайловна берёт меня за руку, как ребёнка, и ведёт в пустой класс.
– Мурашов, – говорит она, – может быть, тебе мой вопрос покажется странным, но ты постарайся ответить. Ученики в вашем классе, разумеется, разные. Ведут они себя тоже по-разному. Но твоё поведение, на мой взгляд, отличается от поведения остальных.
– А разве я плохо себя веду?
– Я бы этого не сказала, – говорит Мария Михайловна и как-то странно на меня смотрит. – Поэтому и вопрос мой тебя может удивить. Я хочу спросить тебя вот о чём: не пишешь ли ты стихи?
Я чуть не присел от удивления:
– Какие стихи?
– Ну… стихи… своего сочинения. Сам не сочиняешь?
– Не-ет… А почему вы подумали?
– Потому что вид у тебя, я бы сказала, отрешённый. Сидишь ты в классе, а находишься совсем в другом месте. О чём же ты тогда думаешь? Ну вот сегодня, например?
Я молчу.
Мария Михайловна вздохнула:
