– Странный вы народ. Я вот вспоминаю свою молодость. Мы такими скрытными не были. У нас в коллективе каждый о каждом всё знал. Мы и от учителей не скрывали. Мне и сейчас, например, ни от кого скрывать нечего. Хочешь знать, о чём я сейчас думаю?
Я решил, что так она меня скорее отпустит, и сказал:
– Хочу.
– Я думаю о тебе. О том, почему, когда мы с тобой разговариваем, у тебя на лице такая тоска. Тебе не интересно? Скажи. Мне просто хотелось бы услышать откровенное слово.
Мария – тётка не вредная. Но она жутко любит разговаривать с учениками после уроков. Если бы она на уроке разговаривала, то тогда – пожалуйста, меньше спрашивать будет. Но она всегда – после уроков. Про мать расспрашивает, про отца, чего хочешь, к чему стремишься. Она никогда не кричит и не злится… Но вопросов у неё – десять тысяч, и каждый раз – всё новые. И чем больше она спрашивает, тем меньше ей ребята рассказывают.
Сегодня вот про стихи почему-то спросила.
Я стою и думаю, что Колька сейчас во дворе школы нога об ногу чешет от нетерпения. И я решил сказать Марии Михайловне откровенное слово:
– Мы со Стукаловым будем чинить лодку. И нам сейчас нужно идти за варом. Вот о чём я думаю, Мария Михайловна.
Мария стала сразу грустная, и я понял, что сейчас она меня отпустит.
– А я тебе мешаю, – сказала она. – Что ж, это можно понять. Ты даже по-своему прав. Беда только в том, что и я тоже права. Разумеется, моя беда. Иди, Мурашов.
Я выскочил во двор.
– Чего она тебя? – спросил Колька.
– Про стихи спрашивала и про что думаю.
– А меня, – говорит Колька, – она тоже недавно спрашивала. Про то, кем я буду, когда вырасту.
– А ты сам знаешь?
– Нет, – говорит Колька. – Но ей я сказал, что лётчиком. Здорово она тогда обрадовалась.
– Почему?
– У неё муж был лётчик. Погиб в войну.
– У неё – лётчик?! У такой старой?
– Тогда она не старая была.
– А ты в самом деле хочешь на лётчика учиться?
– Я же тебе говорил – не знаю! – И опять Колька смотрит на меня задумчиво.
Я спрашиваю:
– Зачем же ты тогда про лётчика трепался?
– Значит, нужно было. Мы идём к Евдокимычу или нет?
Живёт Евдокимыч на самом берегу бухты, как раз у водокачки. Дом у него небольшой, но с залива его издалека видно. Когда в залив уплываешь, другие дома будто прячутся – какой за деревьями, какой за пригорком. А этот дом словно даже видней становится. Покрашен он белой краской и стоит у самой воды. Издалека похоже, что чайка плывёт у берега.
Летом Евдокимыч с женой уходит жить в пристройку, а дом сдаёт дачникам. За это его многие в посёлке не любят и зовут кулаком. Но деньги у него всё-таки занимают. Раз даёт, говорят, – значит есть. И даже как будто недовольны, что он даёт.
– А вдруг он нам вару не даст?
– Нет, так и не даст.
– Может, и есть… Только он же кулак.
– А ты знаешь, что такое «кулак»?
– Ну, были раньше бандиты такие.
– Так он бандит?
– Я в смысле жадности…
– Так он жадный?
– Вроде нет.
– Что же ты тогда болтаешь?
– Просто вспомнил, – говорю. – Спросить, что ли, нельзя? Он же не слышит.
– Я про тебя тоже могу наговорить. Ты тоже не услышишь.
– Про меня говорить нечего.
– А про него?
Я ничего не ответил. Колька такой человек – если упрётся, его трактором не свернёшь. Наверное, уж я не глупее его. Но ссориться мне с ним сейчас не хотелось. У нас было общее дело – отремонтировать лодку, чтобы на ней можно было плавать. А плавать в заливе – это не просто шлёпать вёслами по воде. Здесь нужно, чтобы всё было в порядке.
Лично я утонуть не боюсь. Это мать боится, что я утону. А для меня просто смешно даже думать о таком деле. Тонут только дураки и те, кто растеряется. А я ещё не растерялся ни разу и ни разу не утонул.
До водокачки нам осталось уже немного, когда из проулочка выполз к нам навстречу Женька Спиридонов.
– Стой, Мураш, есть один разговор.
Женька стоял перед нами такой, как есть, – главный в посёлке красавец. Брюки у него снизу раклёшены и хлюстают по ботинкам. На штанинах болтаются цепочки. Куртка нейлоновая. Но главная Женькина красота – причёсочка.
Волосы у него длинные, расползлись по плечам и по спине. Если он головой мотнёт, чтобы причёсочку свою поправить, волосы его эти по спине – хлясь! Точь-в-точь как лошадь хвостом машет, когда слепней отгоняет.
Женькины родители эту причёску не любят. Отец на него кричит:
– Тебе в бане мочалки не надо! Можешь своими лохмотьями спину тереть!
Но Женька не поддаётся. Ему эти лохмотья дороже, наверное, жизни.
Вот такой у нашей Людки жених. Хотя никакой он ещё, конечно, не жених, потому что кончил нашу восьмилетку только в прошлом году. Учиться дальше нигде не стал и сейчас болтается около пилорамы. На работу его не оформляют по возрасту, но какие-то там палочки подносить разрешают.
А вечером Женька надевает нейлоновую курточку и со своими дружками ходит по улицам или толчётся возле клуба. На верёвочке через шею у него висит гитара с наклейкой. Женька лупит по струнам и получается у него «чух-чух», вроде как насос на водокачке работает. А дружки его поют. Только слов не понять, получается какое-то «бала-бала».
