Общество девушек без души полностью

Стоя в переполненном баре в ожидании, когда меня обслужат, я поймала себя на мысли, что начинаю представлять своё будущее в Карвелле с Нэт и Сарой в качестве подруг. Мы будем тусоваться на травянистых лужайках перед старым монастырём, учиться, смеяться и потягивать грушевый сидр из маленьких баночек. Я буду ходить на их спектакли или помогать им в гримёрке, а они будут болеть за меня на хоккейных матчах. Я позволила себе сдержанно улыбнуться.

Но мгновению внутреннего покоя суждено было продлиться недолго.

Нэт и Сара вернулись из туалета непохожими на тех, с кем я только что танцевала. Они чем-то ширнулись и стали какими-то нервными и дёргаными, в каком-то пьяном воодушевлении, которое мне сразу показалось подозрительным. Когда они сели рядом со мной, отчаянно барабаня пальцами по полированному столу, как концертирующие пианисты, я попыталась убедить себя, что в этом нет ничего особенного, но в глубине души всё сникло.

Затем сквозь грохочущие басы я услышала поблизости шум.

– Боже мой! – взвизгнула Нэт. Она смотрела куда-то поверх моего левого плеча. – Боже! Боже! Боже!

Её голос напоминал сирену воздушной тревоги под коксом.

– Что? Что случилось? – я вздрогнула, когда она слишком сильно схватила меня за руку.

– Твой соседка с кем-то поцапалась.

Музыка билась в "Трапезной", как живое существо. Мозги бились о виски ей в такт; по белым костям позвоночника стекал пот.

В "Трапезной" поселилось какое-то зловещее нечто, которое неестественно дышало и двигалось. По мере того как тянулась ночь, потолок, казалось, становился всё выше и выше, а стены сближались. Казалось, огромная рука схватила крышу, как горсть глины, и потянула её вверх. Один из витражей, казалось, тоже мерцал и менялся. Пока я проморгалась, Дева Мария, наверное, превратилась из воплощения невинности в рычащую змею, а затем обратно. Время от времени всё вспыхивало рубиново-красным цветом перед глазами, что не имело никакого отношения к работающей цветомузыке.

Паника поднималась в груди, а клаустрофобия давила со всех сторон.

Надо было бежать отсюда.

Я выполнила обещание, данное Лотти, и осталась выпить стопку-другую. Наверное, даже не одну, а все пять. Пять дешёвых порций виски обжигали мне глотку, как смывка для краски. Опьянение уже не было таким приятным, как тогда, когда я, свернувшись калачиком в кресле, читала Бертрана Рассела[4] и потягивала "Лагавулин"[5]. В той безопасной, тихой обстановке алкоголь расслаблял мне голову настолько, что я позволяла мыслям течь рекой, давала им вздохнуть и занять свободное пространство, но по-прежнему чувствовала себя в безопасности.

Этим вечером всё было по-другому. Тут была какая-то дикость, которая мне не особо нравилась – бешеная непредсказуемость.

Со свисающим на предплечье блейзером я проталкивалась сквозь толпу танцующих к выходу, и тут тяжёлая рука крепко сжала мне запястье.

На ослепительную миллисекунду я вернулась в ярко освещённую гостиную Криса, в тот ужасный момент, и свободная рука, защищаясь, потянулась к губам, но меня дёрнули обратно в "Трапезную", больно вывернув руку.

Это был какой-то студент с растрёпанными волосами и вялым лицом в белой футболке с принтом. Он ощупал меня своими пьяными глазами, лениво улыбнулся, притянул ближе и прокричал мне в ухо:

– Ты куда, красотка? Ты остаёшься здесь, со мной.

А потом он наклонился для поцелуя.

Отвращение закипело у меня внутри вместе с дешёвым виски, я попыталась высвободить запястье из его хватки, но даже в состоянии алкогольного опьянения он был слишком силён, и я ненавидела его за то, с какой лёгкостью он мог держать меня без оглядки на количество выпитого. Эта ненависть превратилась в жёсткий осколок, и мной овладел какой-то животный страх.

Вспышка боли в руке, когда она соприкоснулась с его скулой, ощущалась как сила.

Затем друганы, с которыми он танцевал, сомкнулся вокруг нас, как стервятники, и я поняла, что оказалась в меньшинстве.

Но они смеялись над ним. Они не верили, что я могу реально дать отпор. И поэтому он был вынужден тоже отшутиться. В конце концов, его ударила девушка. Было бы невероятно неловко признать, что я причинила ему боль.

Их смех был как кремень для пламени.

Хотелось, чтобы они боялись меня.

Без какой-либо предварительной мысли или сознательного намерения моя рука протянулась и схватила пустую пивную бутылку. Взяв за горлышко ладонью, я со звучным треском ударила донышком о край стола, так что в руке остались только зазубренные стеклянные зубья.

Шагнув к парню, которого только что ударила, я вдавила розочку ему в живот достаточно сильно, чтобы он почувствовал шипы, которые вот-вот проткнут ему кожу.

Он широко раскрыл глаза, и чудовище внутри меня забилось от удовольствия.

– Не смей никогда больше ко мне прикасаться, – прошипела я.

Мягкий прилив удовольствия перерос в ревущий тёплый внутренний порыв.

Я поднажала, и осколки вонзились ему в кожу. Он взвизгнул от боли, затем быстро замаскировал это более мужественным ворчанием, когда я отошла назад и уронила бутылку на землю.