– Она заперта, – отрывисто сказала она, раздражённо вертя в руке старинный медный ключ. – Что вы здесь делаете?
Я ломала голову в поисках невинного объяснения, но ничего не приходило на ум:
– Не знаю. Наверное, меня просто сюда потянуло.
Мучительную долю секунды я гадала, как она отреагирует. Казалось, она сейчас то ли взорвётся, то ли расплачется.
К счастью, возобладало последнее.
Её плечи опустились, она тяжело вздохнула, сжимая переносицу свободной рукой.
– Я так этого боялась, – её голос был тихим и каким-то водянистым, совсем без той громогласности, которым она произносила инаугурационную речь.
– Боялись… чего? – спросила я практически шёпотом.
Я не поспевала за собственным воображением.
Неужели она признает, что в башне завелись привидения? Или от выпитой клюквенной водки мне окончательно вышибло мозги? До сего дня я считала всех, кто верит в "привидения", психами.
Мордью сунула ключ в карман и уставилась на Северную башню так, словно это был заклятый враг.
– Боялась, что студенты зациклятся на том, что здесь произошло. Что Карвелл всегда будет ассоциироваться с убийствами, а не обучением. Что... что рану будут бередить так сильно, что она никогда не заживёт. Боже, прости, – она потянулась к крестику на цепочке. – Я не должна была всё это на вас вываливать, – я практически слышала, как она говорит себе быть жёстче. – Но если я увижу вас здесь снова, то отчислю. Ясно?
– Ясно, – кивнула я. – Спасибо, мисс.
Добавление "мисс" в конце казалось невероятно ребяческим поступком, но я понятия не имела, как обращаться к авторитетным фигурам в этом странном новом мире.
Поспешив обратно в сторону общаги, я глянула на нежно-розовые наручные часы, которые ношу с 12 лет.
00:05.
Почему-то мне это запомнилась, но только вернувшись в Уиллоувуд, я поняла почему.
Все убийства в Северной башне происходили в течение 5 минут после полуночи.
Лёжа в постели на следующее утро, я ясно слышала дыхание Лотти. В комнате пахло перегаром и пустыми обёртками от конфет, разбросанными по всему её столу. Мне очень хотелось приоткрыть окно, чтобы впустить нежный, приятный аромат розмарина, мха и дикого чеснока, но я боялась потревожить Лотти – и нарваться на разговор, к которому не была готова.
В любом случае, драка с парнем в её день рождения, вероятно, стало последним гвоздём в крышку гроба под названием "соседка-меня-ненавидит". Ладно, она попыталась меня куда-то вытащить, предложила проводить меня домой, но к тому времени мне хотелось побыть одной и не вспоминать, какая я ужасная, по сравнению с такой милой и идеальной соседкой. Поэтому я оттолкнула её словесно, и, казалось, она обиделась.
Если она будет ненавидеть меня, то пусть это будет так, как я хочу.
Стараясь не шуметь, я надела ту же чёрную водолазку и бежевые брюки-дудочки, что и накануне, положила учебники в кожаный портфель с монограммой и отправилась на первый семинар.
Введение в философское богословие, как и все лекции и семинары, проходило в основном здании. Аудитория 26B представляла собой помещение с высокими потолками и окнами, в котором аккуратными рядами стояли старомодные школьные парты. Решётчатые деревянные половицы угрюмо заскрипели под весом тридцати студентов, ввалившихся внутрь.
Профессор Антон Ле Конт стоял в передней части класса, пристально изучая чистую доску. Он держал в руке кусочек новенького белого мела, как ручку, размышляя над тем, что в первую очередь напишет на доске; как будто эта первая надпись была чем-то символическим. Я предполагала, что так оно и было. Эта доска 10 лет стояла пустой. Казалось, имело значение, чем закончится этот перерыв.
Я заняла место в первом ряду, поморщившись, разжимая кулак с ручкой сумки. Бить других
Одетый в жилет строгого покроя и идеально отглаженные брюки, Ле Конт был худощавым, подтянутым мужчиной с бледно-оливковой кожей и серебристо-седыми прядями в чёрных волосах. По моим данным, последние несколько лет он редактировал
Когда он, наконец, повернулся, чтобы обратиться к залу, над хихикающими в заднем ряду воцарилась тишина. Его взгляд был напряжённым, движения осторожными и спокойными. Авторитет исходил от него волнами.
– Зачем вы сюда пришли? – спросил он, но не с настойчивостью профессора классической литературы, а с мягкой сдержанностью человека, осознающего свою силу.
Ответом на вопрос было молчание; даже скрип радиаторов не нарушал напряжённую тишину.