Вообще нельзя так много пить. Из-за тяжёлых похмелий я не только плохо играла в хоккей, но и по вечерам после загулов всё заканчивалось в одном и том же месте – том самом, где я могла склеить ласты, если бы оно взяло надо мной верх.
А ещё: кому придёт в голову пить медовуху?
Прогнав из головы образы родителей, рыдающих на моих похоронах, я проглотила пару таблеток обезболивающего и заставила себя немного подавить на массу.
На следующий день в моём расписании ничего не было до приветственного занятия по английской литературе в 15:00, поэтому я встала рано – поморщившись, когда забинтованные пальцы коснулись одеяла – и направился в столовую, чтобы как следует позавтракать. Когда я натягивала толстовку, Элис заметила у меня раны на руках, но даже не спросила, что случилось. Вроде, мелочь, но мне стало невероятно грустно. Если бы я была в Севеноуксе, меня бы давно утешали многочисленные родственники и около 15 приятелей.
Внезапно я поняла, как сильно скучаю по своим тамошним подругам, и сделала мысленную пометку позвонить позже своей ЛП Фрэнки. Она изучала математику в Бристоле и, наверное, уже переспала с каждым четвёртым парнем и половиной девчонок в кампусе. Я жаждала услышать её гедонистические рассказы почти столь же сильно, сколько хотелось поговорить с кем-то, чтобы почувствовать себя собой.
Чудесным образом Джен и две другие девушки-хоккеистки: Алекс и Мэй – уже были в столовой. Казалось, они совершенно не мучались похмельем – очевидно, выпили бы ещё медовухи. Я взяла очень большой кофе с очень большим количеством сахара и бутерброд с колбасой и с гримасой села на скамейку рядом с Джен.
Салем терпеливо ожидала окончания завтрака, предвкушая утреннюю порцию рыбы. Она ещё вернётся к обеду за ломтиком говядины по-веллингтонски, пристрастие к которой у неё, по-видимому, появилось ещё в 1930-е годы.
– Ладно, во-первых, какого хрена? – спросила Джен, уставившись на мои бинты. – Во-вторых, что, во имя всего святого? В–третьих...
– Ладно-ладно, я тебя поняла, – рассмеялась я, откусывая огромный кусок сэндвича с кетчупом. – Честно говоря, я отчасти надеялся, что ты мне расскажешь. Я выпила слишком много медовухи. После "Трибуны" всё как в тумане.
У меня внутри все сжалось от этой полуправды.
– Я видела тебя в туалете примерно... в 23:30? Или 23:45? – начала вспоминать Мэй, потягивая из чашки дымящийся травяной чай. – Там было ещё две девушки с театрального факультета. Они нюхали кокс и пытались заговорить с тобой, но, честно говоря, в этот момент ты была как бы в отключке. Потом на твоём лице появилось то странное выражение, как будто ты была не ты, а кто-то другой. У тебя лицо немного перекосило. Я пошла вытереть руки, а когда снова повернулась к раковине, тебя уже не было.
Пока она говорила, у меня быстро пропал аппетит, и к тому времени, как она замолчала, я отложила недоеденный сэндвич. Её описание, как я изменилась в лице, уж слишком походило на многочисленные фильмы ужасов об одержимости.
Надо в этом разобраться. Я в Карвелле без году неделю, и мне уже страшно до жути.
– Мне пора, – пробормотала я, отодвигая ещё тёплые еду и кофе.
В библиотеке Сестёр Милосердия я почему-то постоянно вспоминала Элис. Здесь было холодно и до боли красиво: высокие книжные полки из красного дерева и зелёные бархатные кресла, старинные письменные столы у огромных арочных окон, запах книг в кожаных переплётах и старого пергамента. Где-то под стропилами играла медленная, угрюмая оркестровая музыка – опять же, это могло быть плодом моего воображения.
Я провела два часа, просматривая различные разделы в поисках книг, которые могли бы а) подкинуть мне несколько мыслей о том, как начать расследование убийств десятилетней давности, и б) помочь мне понять, что со мной происходит в связи с возможным появлением призраков. Для первого я выбрал своих любимых классиков тру-крайма: Трумена Капоте, Нормана Мейлера и Хантера Томпсона – чтобы вспомнить, с чего великие начинали свои расследования. Когда я взяла их с полки, в сердце слегка затрепетало.
Пункт б) вряд ли можно было назвать каким-то исследованием, со множеством фальстартов и тупиков, но в конце концов я наткнулась на книгу под названием "Дьявол и божественное: правдивые описания одержимости и экзорцизма в религиозных орденах". Я устроилась в одном из зелёных бархатных кресел – мышцы болели после вчерашнего хоккея – и прочитала первую главу.
В ней рассказывалось об одержимой бесами парижской настоятельнице Жанне де Анж и о том, как её подвергли экзорцизму в церкви Лудена. Дворяне и священники собрались и смотрели, как экзорцист обвиняет дьявола Балама в том, что он завладел Жанной, на что Балам якобы ответил: "Это правда. Я виноват во всём том, в чём ты меня обвиняешь", – и заставил Жанну "гротескно изогнуть тело, приводя зрителей в ужас". В пояснительных разделах указывалось, что в XVII веке экзорцизм был одновременно публичным зрелищем и прибыльным источником дохода, когда "духовные туристы" преодолевали сотни миль в надежде увидеть изгнание демона.