Смутно осознавая, что Элис что-то сказала и затем ушла, я уставилась в потолок в измученном трансе, прикрыв ладонью рубин, который поднимался и опускался в такт моему дыханию. Мне стало страшно, очень страшно.
Пролежав так, возможно, час или семь, я перевернулась на бок и потянулась к своей койке за увеличительным зеркалом, надеясь сверх всякой разумной меры, что рубин, возможно, исчез; что, возможно, у меня всё это было галлюцинацией, как в тех странных снах, которые мне снились, и что я вчера щупала обычный прыщ.
Конечно, ничего не изменилось. Область вокруг ранки была чуть менее розовой, но она никуда не делась с ключицы, мерцая злобно-красным в сероватом дневном свете.
Что-то в размерах, форме и кроваво-красном оттенке рубина показалось мне знакомым, и с тошнотворным содроганием я поняла, где видела его раньше.
На мне была та же кофта, в которой я ходила в туалет, поэтому я натянула расклёшенные джинсы и кроссовки и направилась к выходу. Солнце стояло высоко в небе, выдался один из последних тёплых дней сентября, а меня не отпускал холод, который пронизывал до глубины души. На мощёной дорожке я встретила Джен и Мэй из хоккейной команды, они приветственно улыбались, но я едва смогла заставить себя нерешительно помахать рукой.
Когда я завернула за угол к статуе сестры Марии, мои худшие подозрения подтвердились.
Одной из бусин её чёток не хватало.
Той, которая прямо в центре её горла.
Эти бусины чёток многочисленные воришки уже долгие годы отчаянно пытались выковырять из статуи. Говорят, эти чётки удерживает какая-то нечеловеческая сила.
И каким-то образом, благодаря этой силе, одна из бусин этих чёток теперь сидит у меня в шее.
Октябрь пришёл с яркими оранжевыми и красными красками. Давно исчезли поля масличного рапса, поднимавшиеся и опускавшиеся над сельской местностью, как жёлтые зонтики; теперь вспаханные поля потемнели и побурели, а раскидистые леса пылали, как сверкающая птица феникс. В кампус прибывали грузовики с кленовыми дровами, а вечера наполнялись ароматом пирогов с ежевикой и поленьев в каминах.
Мы с Лотти не разговаривали с момента беседы о бесах. Хотя первоначальный шок от её молчания на следующее утро немного прошёл, я никак не могла заставить себя снова поздороваться с ней, спросить, как у неё прошёл день, предложить что-нибудь такое, что она бы не отвергла с презрением. Мы жили в общаге так, словно друг друга не существует.
Но хотя я сама часто отталкиваю других, мне немного грустно. Мне очень понравилось говорить с ней о приступах ярости. У неё оказался другой на это взгляд, настолько свежий и обоснованный, что мои самые сокровенные демоны перестали казаться мне столь чудовищными. Она меня заинтриговала. С ней я смеялась так, как меня могли насмешить только Макс и Ноэми. А потом этот мимолётный намёк на дружбу у меня быстро отобрали, и стало даже обидно – только я начала привыкать, завязывать какую-то дружбу... Я едва осознавала, насколько я одинока, насколько внутренне изголодалась по комфорту человеческого общения.
Потом я начала замечать, что Лотти ведёт себя немного странно. В течение следующей недели пару раз я просыпалась около полуночи и обнаруживала, что её нет в постели, хотя мы обе ложились спать около 23:00. Она просто вышла в туалет? Или она тайком куда-то сбегает? Если последнее, то я искренне не понимала, зачем ей это надо. Я же ей не мать какая-нибудь, а просто соседка по комнате в общаге. Она может приходить и уходить, когда ей заблагорассудится.
Единственное, что меня действительно раздражало, так это то, что, уходя, она оставляла дверь приоткрытой. Первые пару раз я вставала с кровати и закрывала дверь на случай, если она просто вышла в туалет и не взяла ключ, но к третьему разу меня это уже так раздражало, что я заперла дверь. Если она сбегает тайком, то пусть берёт ключ и проявит ко мне хоть немного уважения, позаботившись о моей безопасности.
Около 03:00 ночи я проснулась от неистового стука в дверь. Гнев распустился в груди подобно розе. Я стиснула зубы, выскользнула из кровати и направилась к двери, готовясь наброситься на Лотти за то, что она вообще оставила её открытой, не говоря уже о том, что забыла ключ.
Слова замерли у меня на языке, едва я увидела, в каком она состоянии.
Её бледно-серые пижамные шорты были влажными и грязными, как будто она валялась на мокрой траве, а колени поцарапаны и розовели от запёкшейся крови. К светлым волосам прилипли комки грязи и веток, а глаза были налиты кровью и опухли от слёз. Одетая в одну футболку, она хватала себя руками за талию, неудержимо дрожа.
– Лунатизм, – ровным голосом пробормотала она, не встречаясь со мной взглядом, и протиснулась мимо меня в комнату.
– Блин, ты в порядке? У тебя колени...
– Я в норме, – отрезала она. – Мне просто нужно...