Прежде чем я успела сказать, сделать или
Ненависть к себе тенью следовала за мной. Я веду себя с Лотти так же, как с Ноэми и со своими родными: резкая, колючая и подлая. Возможно, я такая наглая с теми, кто мне ближе всего, потому что пытаюсь нащупать границы их любви; увидеть, до каких пределов можно дойти.
Я рада, что мы с Лотти не так близки. В конечном итоге я бы её тоже обидела.
Когда я шла в столовую за кофе, в кампусе было тихо. Чёрные тополя стояли по обе стороны дорожки, а с одной особенно искривлённой ветки свисал ряд коконов бабочек, похожих на спящих летучих мышей.
Это зрелище пробудило дремлющую в глубине сознания мысль: ритуал очищения.
Возможно, монахини XIX века были не такие уж тупые. Возможно, их жуткая настойка из крови и мотыльков могла бы укротить мой остервенелый гнев, помочь мне обуздать его приступы. Скорее всего, это было лишь абсурдное принятие желаемого за действительное, но в глубине души, которую всегда тянуло к тайному, мне эта идея даже казалась романтичной.
И что мне терять? Если это не сработает, я останусь лишь с мёртвым мотыльком и смутным ощущением, что глупо было с самого начала во всё это верить.
Чтобы убить немного времени перед занятиями, я решила сходить в библиотеку и почитать об этом побольше. Однако, когда я добралась до отдела философии, книги не оказалось там, где я ожидала её найти. Вместо того чтобы аккуратно лежать на нижней полке, она лежал раскрытой на полу, с неловко загнутым корешком. Нахмурившись, я положила портфель на кресло и наклонилась, чтобы поднять книгу.
Она была открыта на самой последней странице, которую я смотрела: "Как проводился ритуал".
Мне стало интересно, кто из моих однокурсников-философов наткнулся на это. И почему они ушли в такой спешке, что бросили книгу, как старый хлам?
Страница была точно такой, какой я видела её в последний раз, за одним крошечным, но значительным исключением: капелькой крови в правом нижнем углу. Небольшое пятно, как будто кто-то уколол палец о веретено, а затем попытался перевернуть страницу.
От этого зрелища я улыбнулась. Кто-то пытался провести ритуал – я чувствовала это нутром. В Карвелле есть кое-кто, столь же заинтригованный оккультизмом, как и я. По какой-то причине от этой мысли мне стало легче на душе.
Через мгновение решение было принято. Я тоже попробую провести ритуал.
Мне было неловко за своё заявления о переводе в другую общагу, особенно потому, что Элис, казалось, думала, что это всё из-за неё. Отчасти так оно и было – наш разговор о приступах ярости затаился в дальних уголках моего сознания, выглядывая из тени всякий раз, когда я пыталась заснуть, – но в основном потому, что мне нужно было убраться подальше от Северной башни. Я подумала, что, возможно, если бы меня перевели в Неттлбанк или Розмари-Грин, одну из самых удалённых от главного кампуса общаг, тогда, возможно, хватка башни на мне ослабнет.
Поговорив по телефону с отцом – я не сказала ему, что что–то не так, потому что он только забеспокоится, – я прикрыла рубин на горле пашминой.
В то утро у меня было первое занятие на печально известном факультативе по готической литературе – на котором якобы студенты трогаются головой. И Дон Миддлмисс, и Фиона Тейлор перед своей безвременной кончиной ходили на этот факультатив. Семинар профессора Сандерсона был этакой священной коровой, и я решила действовать осторожно. Просто просматривая список лекций в плане курса, я вздрогнула: позже в этом семестре мне предстояло услышать про "Замок Отранто, место рождения ночных кошмаров" и "Ужас души Эдгара Аллена По". Я едва могла дождаться.
В классной комнате было много всякой отвратительной всячины: овечьи черепа, статуэтки Бафомета, ржавые пентакли, маска чумного доктора, зеркала в форме гроба и любопытные насекомые в янтаре. Сандерсон также коллекционировал мрачные эфемеры: уведомления о смерти и некрологи; длинные грустные сонеты и разорванные свадебные фотографии; перепачканные сепией письма в детские дома с просьбой приютить одержимого ребёнка. Эти ужасные коллажи висели в чёрных рамках на совершенно белой стене, любые ссылки на литературу были обведены синими чернилами.
Первое занятие в семинаре посвящалось "Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда", – новелле, которую я знала почти наизусть.
– Зло, – вещал профессор Сандерсон, широко разводя руками перед классом. Высокий, бледный, с волосами цвета воронова крыла, он был неформально одет в чёрные джинсы и футболку, на запястьях – чёрные кожаные манжеты с шипами, похожие на миниатюрные собачьи ошейники. – Что для вас значит это слово? На что бы вы пошли, чтобы искоренить его, если бы обнаружили внутри себя? — он любопытно скривил губы. – Или вы бы просто... подчинились?