Прежде чем выпить, я несколько минут собралась с мыслями. Я всегда делала так перед ритуалом: медитировала столько, сколько требовалось, чтобы прояснилось в голове, затем визуализировала то, чего хочу, с максимально возможной ясностью и конкретикой.
Я представляла себе спокойный, логичный ум, свободный от гнева, подобный кремню, свободный от приступов ярости и желаний; ум, который я могла бы посвятить размышлениям и обучению, не опасаясь того, что он может выкинуть со мной дальше. Разум, пригодный для того, чтобы когда-нибудь стать судьёй.
Я представляла себе радостные отношения без напрягов, без постоянного отталкивания другого человека своими импульсивными колкостями. Я представляла себе свободу нежно любить.
Откупорив флакон, я поднесла его к губам и выпила одним махом.
Мгновение ничего не происходило. Было только сладкое, цветочное послевкусие с лёгким металлическим привкусом. Где-то рядом мягко перелистывали страницы. Кто-то прочистил горло. Смутное ощущение глупости.
Затем, с внезапным раскатом внутреннего грома, я содрогнулась от боли.
Обжигающая боль, которая зародилась в глубине груди и распространилась наружу, как будто каждый в мускул в теле ударила молнии. Я согнулась в пояснице, стараясь не кричать от мучительных болей, ломоты в костях и смертельной тошноты. Абсолютный ужас духа.
Время текло, теряя форму. По мере того как мир сужался и углублялся, яростные побуждения, танцующие на задворках сознания, выходили на передний план, всё больше и больше, пока не заслонили собой всё остальное. Не осталось ничего, кроме цвета крови, желания причинять боль, убивать, мстить, сравнять с землёй весь мир.
А затем разверзлась зияющая пасть тьмы и поглотила меня целиком.
После встречи с Питером Фреймом я села на обратный автобус до Карвелла – выцветшую одноэтажную "Арриву". На самом переднем сиденье я увидела Салем, примостившуюся и выглядывающую в окно на сад соседнего паба, как будто она была выше всего этого. Я попыталась сесть рядом с этим предположительно бессмертным существом, но она зашипела, едва я оказалась в метре от пустого места. Опасаясь разозлить сверхъестественную зверушку, я села в задний ряд.
Едва мы снова приблизились к университету, тень башни опять упала на меня. Лёгкие сдавило, будто лассо снова обвилось вокруг живота, появилось ощущение надвигающейся гибели, которое всё усиливалось по мере того, как мы подъезжали к академии. Как будто что-то глубоко внутри испытывало облегчение оттого, что я возвращаюсь домой.
От этой мысли меня бросило в дрожь. Я чувствовала, что произошло что-то ужасно, чудовищно неправильное. Я знала, что больше не была собой. Я знала, что рубин в горле делал со мной что-то ужасающее по своей сути. И всё же я не могла полностью признать, насколько мне страшно, потому что должна была остаться. Ради Джейни.
Как только мы вернулись в Карвелл – я могла поклясться, что Салем кивнула водителю, выходя из автобуса, – я подошла в "Трибуну" и села в самом дальнем углу от ревущего огня. Я заказала имбирное пиво "Фентиманс", затем позволила себе ненадолго снять пашмину и обмахнуть лицо блокнотом в отчаянной попытке остыть. Рубин мне очень мешал: всякий раз, когда я глотала, он царапал горло.
Стараясь не обращать внимания на пьяный гул мужской команды по регби, я исписала три страницы блокнота всеми подробностями своей встречи. Самое главное – откровение о том, что Сэм Боуи пытался упрятать Джейни Кирсопп в психушку.
От этой подробности стало как-то не по себе. Страдала ли она от тех же тревожных переживаний, что и я? Ходила ли она во сне? Неужели её захлестнуло чувство надвигающейся гибели, и она не смогла с ним справиться? Неужели она рассказала Сэму о своих страхах одержимости, и он счёл её бесспорно сумасшедшей?
Я пожалела, что вышла из себя и так быстро ушла со встречи, а не задала ещё несколько вопросов. Чтобы вас задержали и упрятали в психбольницу в соответствии с Законом о психическом здоровье, вы должны представлять серьёзную и неминуемую опасность для себя или других. Что сделал Сэм? Обратился к школьному психологу? В социальные службы? В полицию? Нет, подумала я, полиция ничего не знала, иначе они никогда бы не поверили, что его смерть была самоубийством. Возможно, откровение пришло позже, когда умерла сама Джейни.
Кусочки мозаики по-прежнему не складывались у меня в голове в единую картину. В конце концов, Фиона и Дон умерли после Джейни, так что она не могла быть серийным убийцей. Ничто не указывало на то, что они были знакомы с Джейни. И, кроме того, Фрейм не вызывал у меня особого доверия. Не преувеличил ли он степень беспокойства Сэма о Джейни? Возможно, Сэм всего лишь неформально поболтал со школьным психологом, а Фрейм раздул из мухи слона, чтобы это выглядело как большая журналистская сенсация, нежели на самом деле. Может быть, редактор отказался это печатать ещё и поэтому.