– К Северной башне, – сказала она, изучая меня ещё пристальнее. Её рука дёрнулась к фотоаппарату, но затем, казалось, передумала. – Хочу понять, что происходит, – затем, более яростно: – Мы имеем право знать.
Пытаясь успокоить диких лошадей, скачущих галопом в груди, я спросила:
– Им уже известно, кто погиб? Ты говорила, что там нашли труп.
– Какая-то девушка с факультета изобразительного искусства. Я с ней не знакома.
Не чувствуя никакого облегчения, я сбросила одеяло:
– Я иду с тобой.
Лотти помотала головой:
– Я... вряд ли это хорошая мысль.
Мне понадобилось мгновение, чтобы придумать, как действовать, вызывая меньше подозрений.
– Наверное, ты права, – медленно ответила я. – Мне нужно привести себя в порядок.
Я поднесла руку к носу, чтобы подтвердить историю о падении, но действительно почувствовала сильную боль. И вообще я изо всех сил пыталась понять, что же у меня не болит.
Именно тогда Лотти наконец поддалась своим порывам. Она схватила фотоаппарат и сфотографировала меня в пропитанной кровью одежде.
Вспышка временно ослепила меня, и к тому времени, когда в глазах прояснилось, она исчезла.
Я ждала горячей вспышки гнева, но её так и не последовало. Вместо этого была только мягкая, простая мысль: "Она не виновата
Я недоверчиво покачала головой, словно пытаясь избавиться от ожидаемого приступа ярости, когда будто лопается резинку, но этого так и не произошло. Я ощущала лишь спокойное, рациональное чувство понимания – ясная голова, которую я предполагала использовать по назначению.
Неужели ритуал... сработал?
С ясной головой, позволяющей мыслить логически, я поняла, что сперва надо умыться. Сидеть в собственной засохшей крови не только неудобно, но и довольно компрометирующе. Я переоделась перед походом в общую ванную, стараясь, чтобы никто не увидел меня в крови в ночь предполагаемого убийства, и выбросила запятнанную футболку в мусорное ведро у стола. Я надела одно из своих любимых платьев – кремовое шелковое на пуговицах с пышными расклёшенными рукавами, но я подозревала, что его уже не спасти.
Непонятное чувство спокойствия сопровождало меня и в общей ванной. Я несла свою косметичку и полотенце с чувством покоя и благополучия, несмотря на ломоту в теле, вдыхая искусственный сосновый аромат полироли для пола.
Когда я пришла, там никого не было. Я заняла любимую душевую кабинку, самую дальнюю от входа и ближайшую к старому коричневому радиатору, где могла свернуться калачиком и согреться. Я намылила волосы шампунем, протёрла под ногтями кусочком лавандового мыла, вымыла каждый дюйм тела, пока не почувствовала, что у меня саднит от горячей воды.
Мой разум был удивительно чист от... ну, от всего. Не было ни страха по поводу слухов об убийстве, ни остаточного гнева на Лотти или даже на Харриса. Даже затаённый страх, когда я думала о маме и её болезни, сменился общим чувством смирения. Я будто тысячу лет медитировала с буддийскими монахами и полностью переродилась.
Когда я вернулась в комнату общежития, Лотти ещё не вернулась.
Но и моя окровавленная футболку тоже пропала.
Невозможно адекватно описать чувство, которое испытываешь, входя в своё общежитие через несколько минут после предполагаемого убийства и обнаруживая соседку всю в крови.
После ужасной сцены в Северной башне – ещё не выяснили, кто погиб, и полиция никого не подпускала к месту, где кого–то укладывали в мешок для трупов, – я вернулась в Уиллоувуд за толстовкой и батарейками для разряженной фотокамеры. Как бы нелепо это ни звучало, мне хотелось получить из первых рук доказательства любых потенциально сверхъестественных обстоятельств смерти, будь то рубин в горле или что-то ещё – блин, даже Салем, выглядящая особенно довольной собой, меня бы устроила.
В итоге у меня на руках был снимок, которого не было ни у кого в мире: Элис Вулф, сидящая в своей постели, вся в крови от губ до щёк.
Почему-то я не испугалась. Я не убежала, спасая свою жизнь. Были все шансы, что я находилась всего в нескольких метрах от убийцы.
Но я была спокойна, даже
Словно какое-то привидение вело меня сквозь пространство – невидимая рука на плече направляла и одновременно придавала уверенности: и тёплая сила, и настойчивый импульс. Тело превращалось в сосуд, позаимствованный кем-то, у кого не было причин бояться. В глубине души я недоумевала, было ли это как-то связано с рубином у меня в шее, с мрачной тенью Северной башни и той холодной властью, которую она имеет надо мной. Но всё это казалось как-то далеко и не особо важно. На данный момент я могла лишь сосредоточиться на убийствах.