Она поудобнее устроилась на кровати, подперев голову локтем, чтобы тоже видеть Северную башню. Здание подсвечивало водянистым солнечным светом, сторона, обращённая к нам, была погружена в тень. Полицейская лента вплеталась в готические арки без стёкол и выходила из них, хлопая на ветру.
– Согласна, у неё какая-то... зловещая аура, не так ли? – пробормотала она. – Будто она живая. Но, скорее всего, это только потому, что нам обеим известно, что там произошло. Что
Я помотала головой:
– Бывало, что разговаривала во сне. Иногда часто. Папа, бывало, угрожал засунуть мне в рот свои грязные носки, если я не заткнусь, – я почувствовала укол вины, когда вспомнила, как разговаривала с ним по телефону. – Но я ни разу не ходила во сне.
Элис пожала плечами, но уже не так небрежно, как обычно.
– Может быть, это просто стресс от пребывания здесь, – предположила она. – Стресс от учёбы, новые друзья. Из-за подобных перемен проблемы со сном могут усугубиться, не так ли?
"Верно, – подумала я, – но это не объясняет, как у меня появился рубин в горле".
Не хотелось говорить с ней об этом. Не сейчас. Не знаю, почему не хотелось ей открываться. Я ощущала странный стыд, будто измазалась в грязи. Я вспомнила, как корни рубина сомкнулись вокруг моей трахеи, когда я разговаривала по телефону с отцом, и как в тот момент я поняла, что рубин может убить меня, если захочет.
Страх раскалёнными полосами пробежал по рукам и ногам, когда я вспомнила, как полиция уносила Поппи в мешке для трупов. Бедные её родители!
Я не хочу умирать – правда, правда не хочу.
– Тебе страшно? – спросила Элис, и я поняла, что она читает мои мысли.
У меня на лице всегда можно прочесть все мысли и чувства, как на слайд-шоу в музее.
– Да, – призналась я. – А тебе?
Она снова посмотрела на Северную башню, и я следила за её лицом в поисках малейшего проблеска вины. Её кожа была кремово-белой, как мрамор, и почти такой же бесстрастной.
– Мне хочется немного поспать, – наконец сказала она, оставив мой вопрос без ответа.
Мне удалось поспать ещё несколько часов, прежде чем я почувствовала, что чья-то рука на плече трясёт меня, чтобы разбудить. Стряхивая остатки сна, я увидела веснушчатое лицо Лотти.
– Привет, – тихо сказала она, и растрёпанная прядь светлых волос выбилась из её косичек. От неё пахло яблочными конфетами. – Извини, что разбудила, но сейчас чуть за 15:30. Декан Мордью собирает студентов в часовне в 16:00, – я сглотнула. – Явка обязательна. Давай сходим туда вместе?
Несмотря на ужасные обстоятельства, от простого предложения прогуляться вместе незнакомое тепло разлилось по забытым уголкам груди.
Она подала заявление о переселении в другую общагу не из-за меня. У нас ещё есть шанс стать подругами.
Когда мы спускались по мощёным дорожкам к часовне, непринуждённая утренняя беседа сменилась дружеским молчанием. Проходя мимо кривого, как локоть, дерева, я могла поклясться, что видела, как Лотти вглядывается в землю под ним, как будто ищет доказательства моего предполагаемого падения. Интересно, много ли ей известно? Что рассказали ей детективы, если вообще что-нибудь? Какие пробелы она заполнила самостоятельно? Мирный договор между нами казался слишком хрупким, чтобы спрашивать.
Потёртые старые скамьи часовни были так же забиты, как и во время инаугурационной речи. Рядом с богато украшенными латунными канделябрами сквозь витражные окна лилось слабое осеннее солнце, а сквозь раскрытые ладони Марии Магдалины были видны всполохи ярко-жёлтых кленовых листьев. В часовне стояла гробовая тишина. Салем примостилась на подоконнике, наблюдая за происходящим с кошачьим безразличием.
Декан Мордью стояла за кафедрой, уставившись на лежащий перед ней лист бумаги, исписанный от руки. Её руки были крепко сжаты, словно она пыталась унять дрожь. Черты её лица вытянулись, глаза были опущены.
Студенты входили молча и занимали скамьи без малейшего ликования или рвения, характерных для того первого дня семестра. Как только все расселись и поток реплик прекратился, Мордью чётко, но тихо заговорила в маленький микрофон в верхней части кафедры.
– С глубочайшим прискорбием я подтверждаю смерть Поппи Керр.
Гробовая тишина. Даже древние обогреватели перестали тарахтеть.
– Семье Поппи уже сообщили. Студентов и прессу просят уважать их личную жизнь в это трудное время.
Мордью глубоко вздохнула, собираясь с духом.
– Я уже сделала официальное заявление для СМИ, поэтому позвольте мне быть откровенной со всеми вами. Не могу поверить, что я снова здесь и говорю эти ужасные слова, – в её голосе слышались почти слёзы, она говорила тихо и тяжело. – Не могу поверить, что подобное повторилось.