– Вряд ли я обязана отвечать. У вас ещё есть ко мне вопросы?
Я помотала головой.
– Прекрасно. Очень надеюсь, что вы останетесь с нами, но если захотите перевестись, мы с радостью предоставим рекомендации в любое учебное заведение, куда вы подадите заявление на следующий год.
Я ушла со встречи с чувством поражения. Следовало догадаться, что она никогда не поделится со мной подобной информацией, но я надеялась, что она хоть в чём-нибудь, да проговорится: пол, отдел, хоть это смотритель или уборщица. К сожалению, она была воплощением профессионализма, и я с чем пришла, с тем и ушла.
Так что теперь единственной реальной зацепкой, которая у меня осталась, была девушка, с которой я живу в общаге.
Пришло время идти ва-банк. Надо подобраться к Элис как можно ближе и подождать, когда она сделает неверный шаг.
Изучая её, я поняла, что после убийства с Элис произошло какие-то ощутимые изменения. Она по-прежнему напоминала мне лес – огромный, красивый и тёмный, – но у которого всю колючую защиту: чертополох, крапиву и борщевик, ядовитые грибы и узловатые корни – вырвали с корнем. Ей овладела странная безмятежность, которой я затруднялась дать названия. Казалось, её злость и расстройство из-за моего заявления о переселении в другую общагу полностью рассеялись.
Сначала я списала это на осторожность: она, должно быть, знает, что я внимательно наблюдаю за ней, и понимает, что должна вести себя как ни в чём не бывало, оставаться как можно более нейтральной, чтобы не вызывать дальнейших подозрений.
Однако, как ни странно, из-за этой туманной диссоциации разговаривать с ней стало даже труднее, а не легче. Как будто мыслями она вечно витала где–то в другом месте, если не отсутствовала совсем. Мы вели бессмысленные беседы о погоде и о том, какие у нас занятия, но ничего похожего на фактурные беседы о бесах извращённых или чокнутых философов или даже о том, что мы читаем.
Я никак не могла воткнуть, что же с ней произошло; как это связано с убийствами, если связано вообще. Если бы я думала о ней самое худшее, я бы сказала, что она наконец-то справилась со своими приступами ярости и подавила их. От этой мысли я холодела до мозга костей.
И всё же она так нарочито оставила свою окровавленную футболку в мусорном ведре и, казалось, совсем не рассердилась или обеспокоилась тем, что я передала её полиции. Тот, кто только что совершил убийство, не станет так себя вести.
У её новообретённой бесстрастности действительно были и некоторые преимущества – такое впечатление, будто она совершенно потеряла осторожность. Обычно она так склонялась над своим портфелем, когда открывала его за письменным столом, чтобы я не разглядела, какой код она набирает, но тут однажды ночью она столь небрежно открыла его на своей кровати, что я без особых проблем разглядела код: 241 290.
На следующую ночь я дождалась, пока она уснёт, и открыла портфель так тихо, как только могла.
Внутри был маленький кожаный пенал с монограммой её инициалов, разлинованный блокнот Pukka, заполненный каракулями по лекциям, губная помада цвета красного вина, пластиковая бутылка с водой, наполненная чем-то, пахнущим настоем из цветов бузины, огромный телефон Nokia с севшим аккумулятором, и список литературы, который я скопировала в конец своего блокнота. Это не имело отношения к расследованию или чему-то ещё, но мне хотелось произвести на неё впечатление хотя бы поверхностным знанием её предметов. Как приятно было застать её врасплох цитатами из Бодлера и Эдгара Аллена По.
В портфеле было ещё несколько предметов, назначения которых я не могла понять. Во-первых, небольшой набор стеклянных флаконов, все пустые. Они были вставлены в эластичные петли для авторучек на крышке портфеля. Также здесь была пара садовых секаторов, и при виде их острых лезвий моё сердце забилось немного чаще – пока я не вспомнила, что Поппи не зарезали. Зачем Элис всё это? У неё на подоконнике стоит огромная монстера, но я никогда не видела, чтобы она делала что-то большее, чем без особого энтузиазма поливала её водой.
Какими бы необычными эти предметы ни были, они всё равно ничего не проясняли. Если не спрашивать Элис, что она с ними делает – чем бы я немедленно спалилась, что рылась в её личных вещах, – не было очевидного способа выяснить, имеют ли они отношение к делу. Надо продолжать наблюдать за ней и надеяться, что она спалится.
По вечерам я часто ловила себя на том, что часами смотрю в окно нашего общежития, словно Северная башня – магнит, к которому постоянно притягивает мой взгляд. Именно во время одного из таких грандиозных смотрений я заметила нечто странное в размерах здания.