В последующие дни я поняла, что именно этим я и занималась с Ноэми; я надеялась, что простое течение времени исцелит ту рану, которую я оставила обнажённой. Но, по правде говоря, я бередила её своим отсутствием извинений, непризнанием того, как я её обидела. Если я действительно хочу, чтобы рана зажила, нужно выдержать боль от её промывания. Что в первую очередь означало признаться самой себе в том, что я натворила.
По правде говоря, я так долго прикалывалась над ней, что в конце концов она отказалась от мысли поступить в Карвелл – университет, куда она всегда мечтала поступить. Она отказалась, потому что не могла больше находиться рядом со мной. Мои язвительные комментарии и нетерпеливые реплики, мои долгие периоды упрямого молчания.
После ссоры с Крисом стало только хуже. Мы расстались, и я была вольна быть с ней, если бы захотела, и всё же что-то невинное внутри меня разбилось вдребезги. Парень, который утверждал, что любит меня, причинил мне боль, физическую и душевную. Он швырнул меня на пол, как будто я никто, а я не смогла дать отпор. Как я могу быть уверена, что она не сделает то же самое?
И поэтому я провоцировала и провоцировала её, полная решимости найти внешние границы её любви, точку, за которой она тоже набросится на меня, отчаянную потребность провести границу для себя, область, в которой, как я знала, я буду в безопасности.
Она ушла ещё до того, как я всё это нащупала.
Только сейчас, месяцы спустя, я смогла заставить себя извиниться.
Прости, Ноэми. Прости за всё.
Она не ответила и, возможно, никогда не ответит. Но, по крайней мере, теперь моя собственная рана могла начать заживать.
Я также проводила больше времени с Хафсой, сгорбившись над старинными письменными столами в библиотеке, пока мы бок о бок писали домашку, обсуждали список литературы, обедали в кафетерии. Мы наслаждались мыслью о полном месяце доброты и непринуждённости, прежде чем нам снова придётся пройти через трансформацию, но в глубине моего сознания замаячило тёмное пятно. Хафсе удалось найти два набора для контроля уровня сахара в крови, которые снабжались тонкими иглами для взятия небольшого количества крови из кончика пальца – относительно безболезненный способ получить последний ингредиент. Но нужно было учитывать и другие аспекты, и не для всех из них имелось простое решение.
Куда нам пойти, чтобы совершить ритуал и не навредить друг другу или самим себе? С течением дней раны на животе стали меньше болеть, но багровые шрамы были ярким напоминанием о том, что я сделала с собой в прошлый раз. И всё же кампус – не психиатрическая клиника. Тут нет обитых войлоком комнат, куда нас можно было бы запереть, пока Тёмная Элис и Тёмная Хафса не вернут бразды правления Светлым.
До повторного проведения ритуала оставалось две недели, и я начала чувствовать, как Тёмная Элис возвращается.
Только на этот раз всё происходило гораздо быстрее и жёстче, чем раньше.
Всё началось достаточно тихо. Я огрызалась на Хафсу по малейшему поводу, сигналила машиной из-за самого незначительного нарушения правил дорожного движения, закатывала глаза, когда Лотти без конца болтала о хоккее, как будто их победы и поражения как-то важны для мира.
Затем, слишком скоро, приступы ярости снова превратились в натиск, желание причинить боль не выходили из головы и костей. Способности учиться, общаться, думать о чём угодно, кроме жажды крови, пропали.
Всё происходило слишком быстро, раньше времени.
На 19-ый день я расхаживала по ковру между двумя койками, желая, чтобы Лотти поскорее вернулась домой. Её кровь понадобилась мне гораздо быстрее, чем я думала. Я не была к такому готова.
Я подошла к подоконнику, распахнула его и вдохнула холодный воздух. Небо снаружи было угольно-серым от грозовых туч. Ворона сидела на подоконнике Северной башни и смотрела на меня сверху вниз. Её глаза были жёсткими, холодными бусинами, немигающими, непреклонными.
Я оторвала взгляд и только тогда заметила конверт из плотной бумаги, выглядывающий из-под увесистого учебника по романтизму. Не в силах побороть коварный порыв, я вытащила его – и мгновенно узнала обратный адрес с печатью.
"Национальный архив".
Это тот, что Лотти забрала на почте в тот день. Пальцы выскользнули из скреплённых листов бумаги, и я нахмурилась.
Чертежи, похожие на архитектурные планы Карвелла, сделанные в те времена, когда это был действующий монастырь. Аккуратные карандашные линии и нетронутые отпечатанные метки номеров с чёрными подтёками там, где оригиналы были скопированы.
На каждый этаж было по листу бумаги, а на третьей странице – с описанием второго этажа – Лотти обвела какое-то помещение и подписала карандашом: "Что это?"