Куча рук вцепилась мне в руки и волосы – меня оттаскивали товарки защитницы.
Но тут у меня откуда-то взялась сила, о которой я и не подозревала. Я стояла твёрдо, как вкопанная, и не двигалась с места, несмотря на значительное численное превосходство противника. Я чувствовала, как невидимые корни уходят в землю, и движения спортсменок были не более чем лёгким дуновением ветерка в моих листьях.
– Извинись! – прохрипела я. – Извинись сейчас же!
– Перед кем? Перед тобой? – прорычала защитница, упираясь руками в грязь и пытаясь подняться. Её сильно обесцвеченные волосы прилипли ко лбу, а на верхней губе виднелась солёная корка пота. – Или перед ней? Не похоже, что она резко очнётся.
А потом она улыбнулась – гордая, полная ненависти усмешка.
Руки словно больше не принадлежали мне, я рванулась вперёд и схватила её за горло.
Кожа, мышцы и артерии отчаянно извивались в моей железной хватке, я посмотрела ей прямо в мутно-карие глаза и сказала:
– Если ты ещё когда-нибудь,
Она выпучила глаза – я усилила хватку и швырнула её опять на землю. Она кашляла и барахталась в грязи, локти подгибались под её весом.
Когда я обернулся посмотреть, не очнулась ли Лотти, все члены команды Карвелла смотрели на меня – не с отвращением и не с благоговением, а с искренним недоумением.
Ко мне никто не подходил: ни чтобы отругать, хотя главной тренерке, казалось, очень хотелось, ни чтобы убедиться, что со мной всё в порядке.
Я чувствовала исходящий от них запах страха. И пахло чертовски вкусно.
– Шестнадцатая палата, койка А, – сообщила мне медсестра из-за своей полукруглой стойки.
Я уже 30 минут сидела в приёмной больницы, пока Лотти осматривали. Мне не разрешили ехать с ней в машине скорой помощи – после того как я схватила ту защитницу за горло, вряд ли бы это сошло за "успокаивающее присутствие", – но острота ситуации отчасти ослабла, когда Лотти очнулась через несколько минут после удара. Она была слабой и несколько растерянной, но в сознании. Скорее всего, она получила сотрясение мозга, хоть и серьёзное.
Как только её уложили на носилки в машину скорой помощи, я на полном газу рванула в ближайшую больницу, которая находилась в 25 км отсюда, и попыталась во время езды прочистить голову, понять, что, блин, только что произошло.
Что-то изменилось.
Сквозь завесу души, подобно горному хребту, проступала тьма. Завеса развевалась вокруг неё лохмотьями, а сквозь неё проносились порывы злого ветра.
Я не могла забыть запах страха игроков.
Конечно, я не чувствовала себя диким животным, готовым броситься на кого-нибудь в любой момент, но я больше не ощущала гнетущего спокойствия пост-ритуального тумана. Что-то более тёмное пустило во мне корни, что-то более зловеще и постоянное, чем мимолётные вспышки гнева, которые я испытывала до приезда в Карвелл. Это было спокойное, почти безразличное осознание того, что я убью любого, кто причинит боль мне – или Лотти.
И мне это безмерно понравится.
В шестнадцатой палате почти не было пациентов. Это была старая больница с лакированной мебелью из сосны и линолеумом на полу, который, возможно, когда-то был ярко-мятно-зелёным, но теперь стал выцветшим бежевым. Бледно-голубая занавеска, закрывавшая койку Лотти, сорвалась с нескольких крючков, обречённо обвиснув с одного конца.
Лотти приподнялась на кровати с невозможной улыбкой на лице. В верхней левой части её лба красовалась бесформенная шишка, а светлые волосы были распущены по плечам, волнистые, где раньше были заплетены в косички. Её непринуждённый смех слышался по всей палате, когда она рассказывала медсестре о случившемся.
Я улыбнулась про себя.
Пара её товарок по команде, которые ехали в машине скорой помощи, сидели на стульях рядом с её кроватью, и все трое смеялись вместе с медсестрой. Когда я вошла, при виде меня они быстро замолчали. Я подбирала слова, не зная, с чего начать.
После неловкой паузы Лотти снова рассмеялась и сказала:
– О, привет, Джек Унтервегер.
– Какой Джек? – нахмурилась я.
– Венский душитель. Я слышала, ты немного... – она поднесла руки к горлу, изображая, что душит себя, затем снова опустила их и многозначительно посмотрела на меня. – Как бы я ни была благодарна тебе за защиту своей чести, дорогой рыцарь в сияющих доспехах, не надо никого ради меня убивать.
Она говорила легко и беззаботно, вероятно, потому что рядом сидели товарки по команде, но в её взгляде сквозила напряжённость, которую только я видела.
Она боится за меня. Я не должна хотеть причинить кому-либо боль на этом этапе цикла.
Я тяжело сглотнула.
– Как твоя голова? – я указала на её шишку.
– Мне дали отличные обезболивающие, – кривая усмешка. – У меня скоро компьютерная томография, но особых поводов для беспокойства нет. Кажется, меня скоро выпишут, – она обратилась к товаркам по команде. – Эй, вы не могли бы оставить нас с Элис на минутку наедине?
Те одарили её застенчивой улыбкой, и она закатила глаза.